URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
04:33 

«Любовь – это готовность отдать свою жизнь...»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Последние аккорды ещё плывут в воздухе, и граф всё так же улыбается своей чуть грустной улыбкой стороннего зрителя. Возможно, он прав, и именно такова формула любви – формула, которую так упорно старалась указать ему верная Лоренца. Или же это лишь одна из множества формул, бесконечности постулатов, которые суть есть одно и то же – необъяснимое таинство, в котором человечество отчего-то привыкло видеть хорошее.
Я снова наполняю наши бокалы, и поворачиваюсь к графу. Так любовь – это готовность отдать свою жизнь? Самопожертвование, о котором твердят поэты из века в век с тех пор, как появилась письменность и раньше, когда у них было лишь летучее слово? Согласен. Экзюпери был прав, когда вспоминал слова своего друга. Там, в пустыне, на грани жизни и смерти, возле разбитого самолёта. «Да разве я о себе...» Человеку свойственно в первую очередь волноваться не за себя, а за тех, кто ему близок, и жертвовать ради них всем – если только человек этот не законченный трус и ничтожество. Впрочем, речь не о таких, и Бог им судья.
Но не кажется ли вам, граф, что любовь – это слабость? Когда каждый твой шаг заставляет оглядываться, заботясь, каковы последствия его, не для тебя – тут их более или менее можно предугадать – но для того, кто идёт за тобой и рядом с тобой. И чем дальше – тем больше становишься зависим, а зависимость рождает ещё большую слабость. Ты можешь быть тысячу раз Ахиллесом, но когда под пятку подвернётся маленький камушек, колосс рухнет на глиняных ногах. И что тогда стоят все терзания, искания, порывы?
Пистолет у виска, но погодите стрелять. Впрочем, пистолет этот так никогда и не выстрелит. Ибо Господь хранит влюблённых и пьяных – а любовь и вино бьют в голову почти одинаково, с той лишь разницей, что хмель первой куда дольше, а похмелье, как правило, гораздо сильнее.
Сколько раз повторялось одно и то же – уж кому как не вам, граф, знать это, с вашей биографией в две тысячи лет. Ведь что такое две тысячи лет, или короткий срок человеческой жизни, как не повторение одних и тех же событий, раз за разом. Как в системе зеркал, отражая, в сущности, всё тот же предмет, в конце можно получить образ совсем иной, а то и вовсе остаться без него.
Отдать свою жизнь за любовь – самая большая и самая светлая жертва, на которую способен человек. Однако так уж устроено это существо, что в ответ требует того же самого – безвозмездность, увы, большая редкость в любви. Доказательство? Извольте. Разве не всякий раз мы, когда любим, ревнуем? Кто никогда не ревновал – тот никогда не любил. А ревность есть ни что иное, как страх. Страх перед возможностью отдать всё и остаться ни с чем. «Я люблю тебя, любишь ли и ты меня? На что ты готова ради меня?»
Впрочем, такой вопрос не лишён смысла, ведь если только давать и не получать взамен – человек растрачивается очень быстро. Это недолговечная копилка знаний, чувств и памяти. Но скажите, граф, разве можно требовать в любви чего-то взамен? Калиостро чуть прикрывает глаза – я знаю, он вспоминает лес под Смоленском и осечку пистолета, не заряженного верным Маргодоном. Не стоит, граф. Вас ведь ждёт Лоренца...
Я усмехаюсь и поднимаю бокал в честь этого то ли чародея, то ли авантюриста. Мне хочется верить, что итальянская тюрьма не стала его последним пристанищем, и даже сейчас он странствует где-то по земле – с Жакобом и Маргодоном, с неизменной грустной улыбкой и бесконечно мудрым взглядом печальных глаз. Его путь долог, и пусть судьба благосклонно уберёт с него по возможности больше препятствий. Пыль дорог оседает на чёрном бархате камзола, и эта серая пыль – седина времени. Глаза Калиостро, в которых нет – или раньше не было? – ни чувств, ни эмоций, смотрят сквозь глубь веков. Пистолет уже у виска, но он так и не выстрелит. Осечка, граф.

@настроение: Фильм "Формула Любви"

02:49 

«Каких гостей нам сегодня ждать? Людей? Или привидения зайдут поиграть с тобой?»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Ложатся рукописные листки
Скрипит перо, врезая в ткань бумаги
Те строчки счастья, веры и тоски,
Безмерной трусости, отчаянной отваги.
Горит свеча, и тихо плачет воск
По капельке сбегая к медной чаше
Скрипит перо и облетает лоск
Что никогда не делал мир наш краше.
Шуршат бумаги плотные листы
Ложась у золотого переплёта
В них скроешь ты надежды и мечты,
Весь свет души и блеск её полёта...




Свеча потрескивает на столе, бросая танцующие отсветы своего маленького огонька на потёртые переплёты, выстроившиеся на книжных полках. Я разливаю кофе – крепкий, чёрный, почти турецкий: предстоит долгая беседа, и она наверняка затянется за полночь. Глядя на книги, Хозяин читает названия, и я вижу, как медленно шевелятся его губы, беззвучно произнося букву за буквой, словно стараясь впитать сущность золотистых и чёрных сплетений, в которые их воплотили печатники.
Помните это, маэстро? «А кто обещал жить как все? – Жить как все... Но я всё-таки волшебник». Сударыня, признайте, вам ведь и поныне не удалось перевоспитать мужа? Хозяйка улыбается, и я вижу, как они переглядываются между собой. Наверное, оно и к лучшему – ведь сколько осталось таких волшебников? Единицы. Сегодня, когда всякий олух, дорвавшийся до пера и чернил, стремится воплотить на бумаге свою бездарность, полагая себя пупом вселенной. Это будет похлеще советских газет, которые так настоятельно не рекомендовал читать Филипп Филиппович. «Дерьмовые книги на дерьмовой бумаге», как говаривали братья Сениза.
Шутки шутками, но порой видеть это просто больно. Безумцы, не отдающие себе отчёт в том, что творят, они высвобождают силы, которые загнать обратно труднее, чем выпущенного из бутылки джинна. Но вы ведь знаете, маэстро – уж вы-то точно должны знать! Ничто и никогда не проходит бесследно. Можно росчерком пера управлять судьбами миров, но никогда нельзя забывать о том моменте, когда механизм часов остановится и вдруг пойдёт в обратную сторону, воплощая въявь всё то, что было написано. Раз за разом, всегда, когда книгу или рукопись принимают руки нового читателя.
Наивные... Они ведь думают, что так не бывает. «Они сами. Они всё теперь делают сами. Приходят без спроса – вроде тебя – и хозяйничают тут, как дома». Благо бы только хозяйничали – пусть, это ведь привилегия читателей и героев. Но нельзя, право, ставить себя в положение хозяев и начинать распоряжаться, если не имеешь на то ни разрешения, ни таланта.
Я помню, как впервые начал принимать в этом кабинете первых гостей. Как выслушивал их невероятные истории, и как позже – много позже – сам взялся за перо. Линии и штрихи, кривоватые и по-детски наивные... Теперь так не принято. Теперь, торопясь поведать миру очередную банальность, торопыги не трудятся даже проверить по второму разу свои черновики. И называют себя Авторами – а вот это уже смешно, но смех этот со слезами на глазах. Они – Авторы?.. В этом мире, где за три с лишним тысячи лет – а может быть, и раньше, если присмотреться – Авторами именовались люди куда более талантливые и одарённые. Всё равно, что называть себя Поэтом в России, где творили Пушкин и Блок...
Но самое печальное – то, что каждая история по древнему закону бытия вплетается в нить мироздания. Больно видеть, как наша эпоха вносит в вековую мудрость весь тот нахальный мусор, что веками отсеивался с таким трудом.
Каждая новая книга – суть все прошлые книги, она вбирает их в себя и сама становится частичкой всех их, ибо читатель – это всё то, что он прочёл. Не потому ли, маэстро, на вашем полотне дракон, а на гобелене – мудрый Эслан? Ведь и Нарнию можно разглядеть в предгорьях Карпат...
Мы смотрим вслед растворяющимся в ночной темноте фигуркам уходящих, и молча пьём кофе. Механизм часов делает ещё один поворот. Щёлк. Но вам-то хорошо известно, что история никогда не заканчивается, и они ещё вернутся. «Я не могу без них» - ну а я, маэстро, и подавно.

@настроение: Фильм "Обыкновенное чудо"

03:38 

«Та Женщина...»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Я смотрю на портрет, и черты его медленно тают в полумраке комнаты, едва освещённой камином. Струйки табачного дыма уходят вверх, теряясь в темноте потолка, турецкая туфля на столе, превращённая в кисет, опустела уже наполовину. Переношу трубку с правого в левый угол рта и с прищуром рассматриваю старое полотно.
«Я узнал её». Всё верно, магистр. В жизни каждого мужчины есть такая женщина, возможно даже не одна – если ему отчаянно везёт. Экклезиаст был прав... Слепой Судья гордо смотрит со склонов своих Кордильер, и в его профиле внезапно проступают следы гордых правителей майя. Незрячие глаза видят много дальше мира вокруг, и эхом отдаются слова. «Мужчина, сердце которого не тронула любовь к женщине – лишь наполовину мужчина».
А вы, эсквайр? Я чокаюсь бокалом белого мерло с моим гостем и пью за его здоровье. Единственный раз вашего поражения, о котором вам так сладко вспоминать, связан с женщиной. Ведь Ватсон был прав и вы, дорогой Холмс... нет, не дрогнули. В первый и единственный раз в жизни вы любили. Первый, последний и безответный. Обречённость на одиночество – впрочем, этот путь не хуже многих других, осознанный или предрешённый. Но Бог мой, как всё же сладостно осознавать то, что этот миг был! Ибо как учит «Декамерон»: «Лучше сделать и раскаиваться, чем сожалеть о не сделанном». Знаю, не читаете романов, но всё же рекомендую.
Что до вас, граф... Печальные глаза смотрят в огонь: глаза человека, несомненно, благородного, и всё же несчастного. Хотя ко мне он приходит всегда одним и тем же. В этом потёртом колете, с простой перевязью, на которой подвешена шпага времён Франциска I. Таким, каков он был под Ла-Рошелью.
Не вы ли говорили, что любовь – игра? И выигравшему, в самом деле, достаётся смерть, потому что за каждую минуту счастья рано или поздно приходится платить сполна. Однако в вашем случае всё оказалось наоборот, и счастье оплатило счёт за прошлое. Дважды казнить свою жену – и много лет спустя обладать самой красивой женщиной Франции. Арамису не удалось заполучить её сердце за все эти годы, а вас она любила, в самом деле любила... Ничто так не привязывает женщину, как ребёнок.
Тысячи лет истории человечества – история любви и ненависти, поражений и побед. «Женщина... Всегда женщина... Это хорошо!» Это очень хорошо, Справедливый. Я допиваю остатки вина, и верчу в руках бокал. Тусклые отблески пламени играют в узоре стекла, порой до боли слепя глаза внезапными вспышками. Каждая такая вспышка отзывается болью воспоминаний. Но так же, как граф, как эсквайр, как охотник за книгами и ватиканский пастор, молчаливый егерь усадьбы Чаттерлей и мальчишка-испанец, маленький эспадачин – как все они, я счастлив, что эти воспоминания есть. Что было что-то, о чём ещё можно вспоминать, ибо без памяти умирает душа человека.
Та Женщина... С каждым годом я замечаю, что их остаётся всё меньше. Леди, изысканная сеньора, Женщина с большой буквы вымирает как вид. Впрочем, что ждать иного в мире, где мужчины постепенно вырождаются, превращаясь в скотов? Не все, отнюдь не все – это было бы чересчур несправедливо. Но всё же это происходит очень быстро. Женщины угасают гораздо медленней и болезненнее.
Их всегда можно узнать по глазам. По той бесконечности, что заставляет тонуть в одном лишь взгляде – абсолютно равнодушном к тебе, лишь мельком скользнувшем по прохожему. Тысячелетняя мудрость, поколения памяти, смешения чувств, мыслей, желаний, генетического кода и крови. Генофонд... К чертям собачьим разговоры о генофонде! Всегда есть разные люди, и всегда есть женщины, увидев которых мужчина, будь он хоть тысячу раз уверен в себе, растерянно замирает, словно опасаясь спугнуть это неожиданное чудо. Яркий солнечный луч, неведомо как пробившийся в серой пелене будней – хотя лучик этот может не осознавать всей своей красоты, она для него естественна, как само существование. Походка, линия губ, наклон головы, изгиб бровей. Волосы, запах духов, тонкая изящная кисть руки, естественная элегантность и бесконечное спокойствие, рождённое из осознания собственного достоинства. Ах, Иван Сергеевич! Вы узнавали их по лёгкому дыханию. А я всякий раз тону в этих случайно увиденных глазах. И хотя клялся никогда ни перед кем не кланяться, всё же опускаюсь на одно колено и легонько касаюсь губами этих рук. Боясь спугнуть мгновение чуда, и в который раз удивлённо взирая на это неземное создание.
Ту Самую Женщину...

@настроение: Книга А.Перес-Реверте "Клуб Дюма"

03:18 

«Когда стреляешь в упор...»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Солнце. Жара. От раскалённого добела песка, от белых глинобитных стен, от потрескавшейся земли и неподвижных в этом мареве пальм идёт кругом голова, болят глаза и в горле постоянный комок. Песок везде – в одежде, в волосах, внутри сумок и даже на резьбе фляжки. Как туда-то он просачивается?!
Эта деревушка брошена уже давно. Мы знали это, когда шли к ней, и надеялись, что сможем проскочить. Не вышло. Сначала была растерянность, даже страх. Теперь уже не осталось ничего – тупая механичность. Взвод уходит в пески, и с ним исчезает самое дорогое. Полковник ждёт дочку – и её везут к нему. А пять обречённых остаются прикрывать отход остальных.
Viva la France! Трёхцветное знамя и форма легионера. Проклятая пустыня и полгода службы – или больше? Про время здесь быстро забываешь. Постепенно начинает казаться, что всегда был здесь, между плавленым золотом песка и пронзительной синевой неба. Зелень, вода, города – всё миф, всё только сон. Реальность лишь песок и солнце, как два отражения друг друга.
Мы укрылись за какими-то ящиками на центральной площади. Приволокли две громоздких телеги, обложились рухлядью со всех сторон – хоть какая-то защита. Ждали недолго – чёртовы махди вылезли из-за дюн, как клоун из коробочки. Прыг – и щелкунчик уже перед тобой. С карабином поперёк седла и хищным изгибом клинка в руке.
Благо, карабинов у них меньше. Какое-то время держим нападающих за окраиной деревни, постреливаем редко – приходится экономить патроны, которых и так в обрез. Марио у нас лучший стрелок – целится не спеша, положив карабин на тюк, вываживая цель, словно рыбку на крючке. Потому сухой треск – тррак – и кочевник летит в песок, выбитый из седла.
Тах. Тах. Бах. Мы стреляем не так удачно. Ещё двое падают, но один почти тут же вскакивает. Отряд рассеивается и спешивается где-то за этими убогими городушками. Боятся. Они не знают, сколько нас, и куда пошли остальные. Они могут обойти деревню, но опасаются, что мы окажемся в тылу.
- Нам бы пулемёт... – сквозь зубы бормочет друг, передёргивая затвор.
Нас всего пятеро. Два русских, итальянец, британец и немец. Сколько сможем тут продержаться? Недолго. Пленных махди не берут. На самом дне, в патронташе – последний патрон. Для себя.
Они снова показываются между домами. Начинается перестрелка. Пули сухо щёлкают по стволам пальм, срезают жухлые ветви у нас над головами. Мы отвечаем не спеша – как огрызается загнанный собаками волк, которому больше некуда бежать и который готовится продать подороже свою шкуру. Жара. Горячий металл карабина под руками. Стреляные гильзы падают на песок. Щёлкает затвор. Клац-клак. На руках остаётся ружейная смазка, лицо чернеет от пороховой копоти. Клац-клак. Тах. Клац-клак. Тах. Тах.
Гюнтер хрипит и оседает на землю. На губах кровь, на разорванном пулей горле кровь. Форменная гимнастёрка быстро темнеет, впитывая её и становясь грязно-бурой. Марио с искажённым лицом – полуулыбка, полуоскал – закрывает ему глаза. На ум приходят мерзкие мыслишки – «у нас стало чуть больше патронов...»
Дым от стрельбы висит над площадью – нет ветерка, чтобы снести его. Махди снова отходят, оставив пять или шесть человек убитых. Неплохо. Отвинчиваю крышку фляжки и допиваю остатки воды – что толку её экономить. В висках отдаются удары сердца – тяжёлые, словно в груди что-то сбилось с ритма. Перед глазами муть.
И среди этой мути вдруг проступает её лицо. Протянуть руку – и можно коснуться нежной кожи, ощутить тугую мягкую массу волос. Потянуться к губам. От наваждения хочется взвыть. Она никогда не была моей, не была, и не стала бы. Она дочь полковника, и только случайно оказалась посреди этой проклятой пустыни. А я наёмник, которому платят за работу. Можно было бы ещё долго жить, оставив здесь пятерых других, с кем делил казарму и нехитрую закусь. Глоток коньяка и кофе у костра. Можно было жить – и тебе, и твоему другу. И Марио, которого дома ждут жена, трое детишек и оливковое дерево. Гюнтеру с его студенческими сутулыми плечами и неоконченным университетом. Марку с его вечной чопорностью и неизменной фотографией родителей и сестры в нагрудном кармане.
За домишками вой, стая шакалов снова идёт на приступ. Чувствую, последний. Поднимаемся во весь рост и палим не слишком-то прицеливаясь, в толпу несущихся, озверевших от запаха крови бестий. И сами становимся такими же. Пятьдесят метров, сорок, двадцать – уже можно различить лица; десять – видно цвет глаз и оскал зубов на смуглых лицах. Судорожно передёргиваю затвор, вгоняя один из последних патронов, сбивая в кровь пальцы и ногти об металл, вскидываю карабин. Три метра – бородатое лицо, перекошенное яростью. Бешеные глаза. Никогда не видел их так близко. Вдруг становится страшно. Убить в упор...
Сабля взлетает. В последний момент стреляю, упёршись стволом в грудь араба. Убитого отшвыривает выстрелом, он опрокидывается навзничь. Удар тяжёлого клинка вскользь приходится по голове. Размахиваюсь и напоследок успеваю впечатать приклад в затылок второго махди, замахивающегося на сцепившегося с третьим друга. Противный хруст и мелкие брызги. Слышу ещё чей-то крик и медленно сползаю вдоль тюков. По лицу бежит кровь, заливая глаза. В красном тумане вижу новое перекошенное лицо, вдруг оно исчезает. Спасибо, друг... Пытаюсь вытереть кровь, смахнуть вдруг накатившую темноту. Где-то на периферии ощущений слышу звонкий рожок улан...
Из темноты напоследок ещё раз выступает её лицо...

@настроение: Сны и воспоминания

04:03 

«Подними глаза и посмотри вверх»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Улица сбегала вниз с горки, делая крутой поворот. Прямо на углу пристроилась старая колонка, где набирали воду, над ней – могучий тополь с морщинистой корой и редкими жёлтыми листочками. И над всем этим царило зимнее небо. Это был один из тех редких дней, когда ветер разгоняет облака, и на безбрежной светлой синеве проглядывает солнце – там, высоко, немыслимо далёкое. Мир вдруг преображается, снег сверкает под золотыми лучами, холод отступает.
В эту зиму никаких холодов нет: всего лишь затянувшаяся осень, которая явно намерена перейти в весну. Впрочем, что до меня – то мне такое положение вещей по вкусу. Останавливаюсь на горке, поднимаю вверх глаза и гляжу на небо. Между серых туч – рваные окошки синевы, прозрачной, как тонкое стекло. Ветер играет серыми клочками небесного покрывала, и мне хочется, чтобы он поскорей согнал их за горизонт. Старый тополь чуть кланяется мне, и я невольно улыбаюсь – уголками рта, еле заметно.
Этот тополь и это небо, ветки и облака, старые трещины коры и вечная синева, то с серым, то с белым, порой – с чёрным или фиолетовым. Иногда затянутая полностью, или скрытая туманом, оторванная им от линии горизонта, словно ещё одной атмосферой, пластом – как в слоёном пироге. Всё это я видел тысячекратно, но всякий раз, поднимая голову, удивляюсь снова. Даже в городах, где за человеческим светом давно не видно звёзд и в воздухе постоянно плавает лёгкий привкус бензина, пыли, металла и камня – даже здесь эта сказка не исчезла. Просто люди разучились поднимать головы от земли и смотреть вверх.
Где-то по ту сторону кобальтовой синевы спутники, планеты, солнце, космос. Всего полвека – и уже настолько привычно стоять одной ногой за орбитой, хотя по сути нога эта только лишь осторожно нащупывает почву.
А здесь, на Земле – небо. Синее, фиолетовое, чёрное и белое. Оно бархат и стекло, расплавленный металл закатов и прозрачный хрусталь рассветов. Во всех моих воспоминаниях есть небо. Зимним вечером, подсвеченное уличными фонарями, чуть розоватое на западе и бездонно-чёрное над головой. Под ногами хрустит снег, мороз кусает щёки и руки, на домах – блеск сосулек и низко надвинутые снежные шапки. В такой вечер верилось в чудеса, в комнатах старого дома стоял душистый хвойный аромат большой ёлки, можно было устроиться в мягком кресле с книжкой о Рождестве, и Дед Мороз уже спешил с большим мешком подарков.
Другое небо наполовину скрывала пелена тумана. Он наползал из низин, и дома там уже укутали в седые клочья первые этажи. Здесь, на горе, туман завивался вокруг кустов в палисаднике тонкими дымными струйками, цепляясь за веточки и нехотя уползая дальше, вперёд, вверх. В руках у меня был фотоаппарат и нестерпимо хотелось в Старый Город, к узким тихим улочкам, толстым стенам вековых домов и торжественно-строгим очертаниям церквей. На набережной где-то за пеленой тихо шептала свои признания каменным берегам вода, а возле старого Университета юноша и девушка расставались навсегда.
Я помню ещё летнее марево, сонное, небо – как раскалённый лист, на котором синева выцвела до белёсо-голубого оттенка. Прохладная вода реки, весёлый смех, бронзовые от загара тела и небольшой кружок людей, которым казалось, что дружба может длиться вечно. Нежную и будто ожидающую улыбку, прелестные русы волосы, блестящим потоком спадающие до лопаток и внимательно, с хитринкой смотрящие глаза. «Герцогиня, я всегда соглашаюсь, когда меня просят таким нежным голосом». Беспечная юность...
А сегодня... Сегодня было любимое небо – небо, которое пробуждается ото сна. И хотя весна не то время, которое мне по душе, но этот краткий миг – миг освобождения от зимней спячки и поворота вечного колеса к новому кругу – я всегда ценю больше всего. Это прощание с тихой грустью и вдохновением неторопливой осени и поворот к новым метаниям буйной, будоражащей кровь поры, от которой столько беспокойства, но которую чувствуешь всегда, независимо, хочешь ты того или нет.
Руки в карманах, куртка под горло, волосы шевелит тёплый ветерок, и я с наслаждением вдыхаю сыроватый воздух. Я чувствую: где-то далеко уже рождается настоящая весна.

@настроение: Прогулка

23:25 

«Разговор в кофейне»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
- Посмотри... Как красиво!
Маленькая кофейня стоит как раз через дорогу от Дворца Бракосочетаний. Обычно я сажусь за дальний столик у стены, отсюда мне видно дверь, а по вечерам рядом со мной за роялем устраивается пианист – эффектный мужчина в элегантном костюме-тройке и тонированных очках, или – реже – хрупкая светловолосая девушка с задумчивыми серыми глазами.
Сегодня людно, выбирать не приходится, и на сожалеющие слова официантов – старый посетитель, постоянный клиент – вежливо улыбаюсь. Всё в порядке, ничего страшного, мне как обычно. Что желает леди? Леди желает мятный чай.
Помешиваю ложечкой свой «Бейлис» и нехотя кошусь в окно. Нет, определённо, зиму можно уже не ждать – она сейчас на западном побережье Штатов. У нас – чудная среднеевропейская погода без снега и со стабильным плюсом. С самого декабря прогуливаюсь по набережной без шапки и в распахнутой куртке – а ведь всего лишь год назад город был на чрезвычайном положении, из-за сугробов не могли пробиться рейсовые автобусы, и столбик ртути надолго ушёл за минус тридцать.
- Да посмотри же!
Отрываюсь от своих размышлений и смотрю в окно. Попутно сожалею, что за антуражем всё-таки прекрасно видно двери Дворца. Ну что я там не видел? Он, она. Чёрный новенький костюм, белое воздушное платье. Друзья, родственники, более или менее пышный кортеж с неизменными ленточками и букетами.
Отворачиваюсь и смотрю на свою спутницу. Забавно и вместе с тем странно видеть в её глазах восхищение происходящим там. Пользуясь тем, что временно не попадаю под её внимание, рассматриваю девушку. Волосы, плавный изгиб шеи, плечи – почему-то всегда кажущиеся хрупкими и беззащитными. Мягкий свитер под горло, белый, кажется, из тонкой шерсти, облегающий формы тела, плавным изгибом сужающийся к талии. Дальше могу дорисовать себе по памяти: светлые узкие джинсы, сапожки. Рядом на стуле маленькая сумочка, в гардеробе ждёт белое пальто.
Усмехаюсь и, стараясь скрыть усмешку, склоняюсь над чашкой с кофе. Они периодически меняются, и мне не раз приходилось перехватывать понимающие взгляды официантов. Если б они знали... Хотя, что скрывать – лестно бывать в обществе красивых леди на людях. Но это ненадолго. Ещё неделя-другая – и, скорее всего, мы распрощаемся. Или же я незаметно для неё окажусь в списках хороших друзей, но никак не кавалеров.
Под неодобрительным взглядом закуриваю сигарету, и ароматный дым поднимается вверх, к скрытой в лепнине вентиляции.
- Ты циник. Ну, разве не красиво?
- Терпеть их не могу.
- Почему?
Пожимаю плечами.
- Одно большое недоразумение.
Грозный взгляд прелестных глаз – и ответная усмешка. Под такими взглядами можно поверить в то, что происходящее за окном – точнее, уже внутри Дворца – высшее благо в жизни. Может быть, несколько лет тому назад и я тогдашний мог в это поверить. Но подобные её взгляды и глаза встречаются мне всё реже, и уже давно смотришь на них скорее как художник.
Как ей объяснить? Банально? Про нелюбовь ко всяческого рода путам и привязанностям? Только обидеть, а обида лечится слишком долго и болезненно. Ах, милая леди... Всегда хочется ласки и тепла, и романтики, и чтобы свечи не гасли долго-долго, дождь тихо шумел, и поцелуи пахли цветами и мёдом. И плоть – нежная, горячая, под пальцами: каждая ямочка, прижать, обнять и не отпускать от себя никогда. И утро обязательно ясное, с сияющим солнцем, свежей зеленью сада, пением птиц – они живут прямо над окном, в изгибах старого шифера на крыше.
Но сказка не бывает вечной. Да и из меня уже не получится принц. Извини, малыш. Ты ещё не знаешь – но извини уже сейчас. Пусть лучше тебе запомнится всё это, и тёплая зима, и красивое платье невесты, которое подарю не я. Ну, может быть, ещё дым сигарет и мятный чай.
Счёт, пожалуйста!

@настроение: Кофе с ликёром

02:44 

«На Западном фронте без перемен»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Так случилось, что сначала мне в руки попал альбом – из тех добротных, что в последнее время выпускают наши издательства, когда хотят порадовать читателя качество бумаги и иллюстраций и, ничтоже сумняшеся, подпорчивая впечатление полным переводом западного оригинала.
Отчего подпорчивая? Собственно, оттого, что уже несколько лет, читая книги от западных – в основном англоязычных - авторов, так или иначе касающиеся исторической тематики, я всё чаще натыкаюсь на лёгкой втаптывание в грязь как России в целом, так и русских в частности. Каждый такой автор словно считает своим долгом пройтись с элегантной – это на их взгляд – критикой в адрес всех и каждого, кто имеет отношение к нашей стране, и был каким-либо образом замешан в мировой истории. Порой они забредают даже в нашу национальную историю – слово имеют на то полное право.
Альбом, о котором идёт речь, относился к Первой мировой войне. Великолепное издание с прекрасными иллюстрациями. Две сотни фотографий – именно за них я называю эту книгу альбомом – схемы, карты и текст, едва составляющий четверть книги, но описывающий в подробностях ход войны. Свинья – да простят меня честные свинки, хрюкающие на фермах и символизирующие этот год по китайскому календарю – крылась в тексте. И как в части текста – в подписях к фотографиям.
Всё, что относилось к российской армии на фронтах Первой мировой – а такая графика составляла едва ли пятую часть – было подписано в духе: «Неудачное наступление русской армии на Мазурских озёрах». «Незначительный успех был достигнут частями генерала Брусилова, сумевшими местами немного продвинуться в глубь австрийской обороны». «Ошибки командования и плохо организованное снабжение деморализовало русскую армию в самом начале войны». И так далее. При этом ни одна немецкая, французская, английская и – тут, конечно, Боже упаси! – американская фотография не заимела подобных подписей.
Американцы, по мнению автора, вообще действовали на редкость отменно, и умело – как раз поспели к дележу пирога. Безошибочная стратегия, которая сработала и во Второй мировой – хотя тут они слегка прогадали с местом дележа и таки сумели заработать славу бездарных олухов, додумавшихся штурмовать один из лучших немецких плацдармов в лоб. Хотя позже эту операцию записали на счёт героических. Позвольте. Героями могут быть люди. Ошибки, стоившие этим людям жизни – никогда. Это в равной степени относится ко всем войнам, и тут я не берусь выступать адвокатом русского командования. Рядовому, похороненному на Мазурских озёрах или на пляже Омаха в Нормандии абсолютно всё равно, получит его мать медаль почёта или нет. Медаль не заменяет сыновей.
Можно было бы после увиденного даже не смотреть выходные данные, но любопытства ради посмотрел. Так и есть: первоисточник из Соединённых Штатов и даже, если не изменяет память, какой-то профессор истории. Впрочем, это уже не суть важно.
Интересно другое. Следом за этой книгой мне в руки попал Ремарк – его знаменитое «На Западном фронте без перемен». И вдруг я на какое-то время перестал ощущать, что читаю о немецком солдате. Я, внук и правнук тех самых солдат, что сражались против немцев в Первую, Вторую, а попутно до и после этих войн успели побывать в Маньчжурии, Финляндии, снова Маньчжурии, на полях Гражданской – снова немцы, интервенция на Дону – я впервые, ошеломлённо и растерянно, на время перестаю видеть в тех солдатах абсолютного врага.
Нет, память поколений не стереть – она в крови, она выросла вместе с костями и мышцами, вошла в мозг на те уровни, до которых не добирается наше сознание. Но всё равно... Я невольно задаю и повторяю себе вопрос: почему же немец может писать человечно о себе – и, кстати, о русских, о лагере пленных, которым он вдруг умеет сочувствовать? Почему в нашей литературе есть книги, где немецкие солдаты кайзера или вермахта не предстают зверьми и садистами, а вдруг оказываются такими же людьми, как и все? И почему – вот главный вопрос – всякий американец считает святым долгом, походя и с ухмылочкой вылить ушат грязи на память России? Ни на каких других союзников войн давних или не таких уж давних, даже не на противников – но только на Россию? И доколе такое скотство будет продолжаться?
У них сейчас выборы, и наши политологи спорят, что несут России перемены в руководстве Штатов. Могу предсказать: такое же вытирание ног, как и прежде. Если только сами не научимся себя уважать.

@настроение: Политические ТВ-дебаты

02:56 

"На днях, как говорится, сочинилось..."

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Вальс "Памяти Порт-Артура"

Смотрит в тихие воды залива
Небо светлое - синяя высь,
Стены домиков, пена прилива,
И тебя я прошу: улыбнись...
Но улыбки навряд ли дождаться -
Ты глядишь на маньчжурский песок,
И в глазах твоих болью ложатся
Память кровью написанных строк.

* * *

Помнишь тот тихий вечер январьский?
И на рейде - огни кораблей.
Азиатская ночь чёрной краски,
Что проткали десятки огней.
Помнишь рокот - далёкий, негромкий,
И раскат орудийных громов...
Словно конь, оборвавший постромки
Море вздыбилось из берегов.

* * *

Помнишь, как отвечала эскадра,
И как крыли огнём батарей?
А ещё - бесконечной осады
Эти 157 долгих дней...
А потом - так внезапно и глупо:
Были силы ударить им в лоб!..
Но начальники - беса им в руку!
Гвоздь загнали в Артуровский гроб.

* * *

Поутихло бунтарское море...
Снова пенный прибой в берегах.
Но с тоски и стыда - не от горя
Мутно в верных солдатских глазах.
Мы уходим, оставив могилы
Наших павших на сопках друзей...
Были слава, и ярость, и силы,
И на рейде - огни кораблей...

@настроение: Перебирая гитарные струны

00:19 

«Эссе о книгах»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Когда за окном стучит по окнам дождь и ветер тоскливо жалуется на своё одиночество в трубе, нет ничего лучше мягкого света свечей, или пламени камина, старого пледа, старого кресла – и старых, проверенных книг.
Всякий раз, оказываясь у полок, стоит лишь на мгновение задуматься – и перед глазами проносится калейдоскоп миров и жизней, которые до поры скрыты на, кажется таких знакомых, страницах. Отчего кажется? Оттого, что всякий раз, когда мы открываем книгу заново, мы переживаем шаг за шагом не только приключения героев – мы переживаем самих себя, таких, какими раньше, или впервые прочли эти строки. Так бывает, бесспорно, с каждым новым читателем – никогда мне не доводилось слышать, чтобы два человека абсолютно одинаково прочли одну и ту же книгу. Так бывает и с читателем старым, ветераном тех или иных страниц.
А ещё книги – это прошлое. Воспоминания о том, как вот эту покупал в середине девяностых на книжных развалах. Как ту отыскал в магазинчике старичка-букиниста, ныне уже давным-давно закрытом. Третья попалась на глаза в настоящем книжном храме – универмаге в центре, а четвёртую подарил друг, пожертвовав её из своей личной библиотеки.
Неоднократно читая списки других людей и ими прочитанных книг, любимых авторов, я всякий раз порывался составить такой список для себя – и всякий раз из этой затеи ничего не выходило. Если писать всё – выходит слишком много, если выбирать одних – чем хуже другие, не менее любимые? Назвать Конан Дойла – за Шерлока Холмса, Лондона – за Белого Клыка и Смока Беллью. Майринка за «Голема» и возможность по-новому увидеть любимую с детства Прагу – или М.Р.Джеймса за долгие вечера, наполненные духом викторианской мистики, когда сами тени оживали на стенах.
И ещё множество других. С азартом прочитанные десять томов Дюма-отца, естественно, открывавшиеся циклом о мушкетёрах – и вкупе с советской экранизацией навсегда ставшие любимыми герои. Или же не так давно открытый, но не менее любимый Реверте с его худыми, похожими на отощавших отчаянных – и грустных волков персонажами, женщинами, которых хочется любить навсегда и мужчинами, плечом к плечу с которыми хочется встать в последнем бою или уличной драке, будь в руке пистолет, наваха или рапира.
А сказочные, неповторимые миры, которые объединяют под одним именем фэнтези, но имя это не вмещает всего многообразия и удивительной красоты этих книг? Сказочная Страна Натальи Ипатовой, куда уносит дракон, получивший для краткости прозвище Сверчок. Неповторимая Нарния Клайва Льюиса с могущественным и мудрым Асланом. Кто, прочтя эти книги, не останавливался порой у картин с незнакомыми кораблями, надеясь, что вот сейчас полотнище оживёт, и если не «Покоритель Зари», то просто нарнианский купец возьмёт тебя на борт в своём плавании к Гальме или Одиноким Островам.
Ну и, конечно же, маэстро Толкин – хотя у него я со временем всё больше стал любить «Хоббита», чем трилогию «Властелина Колец». Почему? Возможно, потому, что трилогия уже воплощена на экране, здесь нет места фантазии читателя – или отчасти нет. А «Хоббит» до сих пор остаётся той маленькой дверцей в большой мир, которую я восьмилетним мальчишкой с трепетом открыл для себя на пахнущих ещё свежей типографской краской страницах.
Вот и сейчас на столе у меня одна из старых, проверенных временем книг. Уголок этого автора на моих полках занимает совсем немного места, но это – настоящие жемчужины, среди которых, увы, не хватает двух или трёх для полной коллекции. Мне порой жаль, что их так немного – ведь тех же Гаррисона, Кларка, Хайнлайна, Уэллса или Стругацких куда как больше, и куда как легче их найти. А вот Франсиса Карсака... Этого отца космической оперы, первого Робинзона Космоса – его отыскать куда как сложнее. Этот автор – единственный, для которого я, прямо скажу, не любитель космической фантастики, делаю большое исключение и, сняв шляпу, почтительно склоняюсь перед его бесконечно человечными книгами.
Впрочем, каждая книга может стать особенной и любимой, если прочесть её в нужное время в нужном месте. И потому мне особенно ненавистна манера нашей системы образования – давить, навязывать и принуждать читать то, что потом на долгие годы откладывается из детства воспоминанием непомерной скуки и даже ненависти. Лишь много лет спустя, взявшись по тем или иным причинам перечитать что-то из «программных» произведений, вдруг заново открываешь для себя эти книги. Главное, чтобы это не случилось слишком поздно. Потому что даже для приключений существует своя особая пора, а для мудрости переживших годы, десятилетия и века классиков – тем более.

@настроение: Франсис Карсак «Робинзоны Космоса»

01:32 

«О езде в автобусах в час пик»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
На старт, приготовились... Эх-ма! Навались! Трамбуйся! Плотнее, плотнее! Кто там пищит, кого придавили? Ничего, терпите. Куда подвинуться – я дверь держу. Нет, именно держу, иначе она откроется. Ага, вам, может, и ничего, а я останусь. Уж позвольте... Подвиньтесь там! Плотнее, плотнее! Чпок. Шеф, трогай!
Сейчас? Нет, не выхожу – я только вошёл. Нет, и на предыдущей не выходил. И на следующей не собираюсь. И вообще мне полчаса ехать. Вам? Ну, вам, видимо, тоже ехать. Уфф! Меняемся местами, протискивайтесь! А вы подвиньтесь. Так, уже легче. Эй, малый, ты хоть рюкзак бы снял! Как-как... Руками, вот как. Ага, именно тем местом кверху. Заранее надо было побеспокоиться. Ну, тогда не жалуйся если я его немного помну – тут выходят.
Бабушка, м... моя вы дорогая! Куда вас ч... э-э-э в такую рань из дома потянуло? Да ещё с этим баулом? Ах, на рынок. Продаём или покупаем? А что там? Санки?! То-то чувствую, мне в ногу какая-то стальная полоса упёрлась. А, деревенские, кованые, ну-ну... В городе... По асфальту... Блестящая мысль! Я? Нет, спасибо, не возьму – мне недалеко ехать от остановки, да и не под горку, я уж лучше пройдусь.
Фух, уже попроще. Выгружаемся, выгружаемся... Как же люблю эту остановку! Сколько гоб... граждан выходят-вываливаются! Вот, точнёхонько в лужу. Забавно, не правда ли, шеф? Ты тут специально остановился? Действительно, надо же как-то развлекаться – целый день за рулём. Я? Нет, благодарю, я отсюда ни ногой. Ну и что, что боковое зеркало загораживаю. Тебе оно зачем? Ты всё равно туда не смотришь. Хочешь – могу штурманом побыть? Не хочешь? Тогда гляди вперёд и вези.
Доедете. Доедете. Да доедете, говорю же вам! Млин, подтвердите вы этой ду... непонятливой женщине, что доедет! А, вы не верите? А вот ему? А ему? А ей? А водителю? Ах, он сам не знает, куда везёт... Ну да, я же зеркало загородил, действительно, откуда ему знать, куда ехать. Нет, спасибо, мне ваш пятачок ни к чему. Нет, я не кондуктор, я тут просто так, постоять влез.
Дамочка, ну что вы так переживаете! Ну и что, что шуба белая? А моя куртка чёрная. Классическое кино. Ах, она покрасится? С какой стати? Я разве похож на маляра? Ну да, вот с утра гуталином натёрся, не чаял, пока вас встречу – дозвольте обнять. Господи, что ж вы так верещите... Какая мне разница, сколько она стоит? Сколько? С такими деньгами можно купить машину, а не жаловаться на автобус. Какое мне дело? Никакого, окромя того, что если ещё раз на остановке на меня надавите – я вас сам с подножки спихну. Очень приятно, госпожа Хам.
Шеф, принимай обратно боковое зеркальце – я полез в серёдку. Да уж, рискну – а то так мне всю шею продует. И за поручень хвататься, когда за спиной дверь распахивается – тоже не фонтан. Я пошёл.
Извините. Простите. Извините. Позвольте. Простите. Изви... а, да пошли вы! Ых! Ух! Уф! Ать! Ить! Чтоб вас... Стоят тут... Дайте пройти! Куда-куда – да хоть на голову лезьте, я вам что! Подвиньтесь. Подвиньтесь, вам говорю! Нет, мне хватит – тут дедушка выходит. Давай, дедуля, банзай! Ага, тресни его клюкой – он за наушниками них... не слышит он ничего. От так хорошо, от так правильно. Юркий дедок попался, ишь, как уж выскользнул – и это с последней площадки к первой двери! На рекорд шустрости идёт, факт.
Благодарю. Позвольте, я к окошку пролезу? Сяду и не буду вам мешать. В стеночку влипну. И даже глаза закрою – считайте, что сплю. Девушка, да не смотрю я в ваш конспект. Я вообще в сопромате не понимаю. Откуда знаю тогда, что это сопромат? На обложке написано. Всё, честное слово – не смотрю и не слушаю, дайте доспать, ещё двадцать минут тащиться.
Ну и кого угораздило с утра не жрамши? Блин, столько шуму из-за разбитой фары? Тебя куда несло, торопыга? А, нет, похоже это вон тот, повернуть пытался. Через двойную разделительную, гениальный наш. Теперь раскорячились, стоим все дружненько. Улыбнитесь. Безнадёжно опаздываем. Шеф, закуривай. Девушка, бросьте ваш сопромат, всё равно на зачёт не успеваете. Пять... десять... двадцать...
А, вот и пастыри дорог прибыли. Махни ему, чтобы нас пропустили, ну махни, ну пожалуйста! Ай, спасибо, ай утешил! Начинаем отсчёт опоздания. Шеф, жми, ты ведь тоже из графика выпал. Ого, а в этой колымаге ещё полно сил! Ух! Это всё-таки виадук, не стоит так лихачить. Правильно, плевать на трамвай. О, уже моя. Остановка, остановочка, хорошенькая, наконец-то! Стой! Стой!! Стой говорю!!! И на том спасибо, что дальше не увёз. Сумашедший дом на колёсах. Всего хорошего – вечером увидимся. Обратно всех повезут. Ых! Ух! Чпок! Грррр…

@настроение: Как раз после поездки

06:21 

«О гениях и фанатиках»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Бывают профессора, о которых так и хочется сказать: «профессор от Бога». Люди, с одной стороны, от природы одарённые недюжинным умом, талантом и способностью к знаниям, а с другой – развившие в себе умение передавать эти знания студентам, не довлея над ними своим авторитетом, давая простор для творчества и развития.
Увы, таких профессоров в наших университетах очень немного. Что касается меня, то этих Мэтров, которым я до сих пор искренне благодарен за их лекции, талант и внимание, я могу сосчитать на пальцах всего двух рук.
Гораздо большее число составляют преподаватели серые, неинтересные, на лекциях у которых спят – ибо их голоса попросту не слышно, в силу природной ли тихости, бесконечного гула беспокойной галерки, или просто нежелания говорить громче. Лекции они диктуют сбивчиво, торопливо, на вопросы студентов или не отвечают, или мямлят растерянно, сбитые с заученного курса. У них нет ни фантазии, ни умения рассуждать, ни таланта оратора, ни острого ума изыскателя. «Такие люди ... в тайне ненавидят окружающих» («Мастер и Маргарита»).
Эта серая масса заполняет наши университеты, кафедры и аудитории, проскальзывая в сознании студентов одним смазанным пятном и не давая, по сути, ни знаний, ни пользы. Их будто стыдно держать на кафедрах – и потому, видимо, часто сгоняют на одну, объединяя её под каким-нибудь замысловатым названием, далёким от реальности – но выгнать их жалко и позорно для университета. Часто такая профессура – хотя профессорское звание среди них имеют очень немногие – входит в категорию «чтец, жнец и на дуде игрец», берётся вести по десятку предметов, и хорошо бы смыслили хоть в пяти.
Их можно увидеть в качестве преподавателей различных дисциплин, связанных с компьютерами, если такая дисциплина вводится на гуманитарном факультете. Или наоборот, читающими лекции по русскому языку и литературе у математиков и естественников – при этом такие преподаватели сами в первую очередь ни в зуб ногой не разбираются в тех предметах, которые ведут. Но Господь бы с ними – лекции этих людей ещё можно было бы пережить без особых потерь нервных клеток и психического спокойствия, ибо большинство из них также нетребовательны к студентам, как и бездарны.
Но есть третья категория наших профессоров – самая страшная, самая опасная и самая ненавидимая студентами. Это фанатики.
Взяв глубокие познания гениев и бездарность серой массы, они представляют собой взрывную смесь – однако не тот яркий взрыв, который метафорично можно было бы сравнить с разрывами снарядов «Катюш» - а тот, что бывает после разрыва газовой бомбы, когда мерзостного цвета туман наползает на окопы.
Окопы в данном случае – аудитория, а мерзостный туман, глухое бормотание разрывов и яростное поблёскивание бешеных озверевших глазок в густом дыму – профессура. О да, они разбираются в своём предмете – до тонкостей, и готовы до хрипоты спорить с коллегами из-за мельчайшей детали, уточняя всё вплоть до последней запятой. Они не уважают младших преподавательский состав, считая «молодёжь» молокососами; они высокомерны с коллегами, считая себя пупом Земли; и они же злейшие враги студентов, которые в их глазах не стоят и пыли под ногами этих «столпов» науки.
Не дай вам Боже столкнуться с фанатиками в аудиториях или на сессии. Зная свой предмет, они не способны передать и малой толики знаний студентам. Это рождает их презрение к аудитории – естественно, лишь аудитория виновата в бездарности лектора и оратора. Они задают метровые списки дополнительной и основной литературы, статей, книг – словно вы обязаны изучать только их предмет, а даже если и поступаете так – то, поверьте, этих списков вам хватит до глубокой пенсии.
Они давят на студентов своим авторитетом, любят распекать опоздавших на лекции, унижать студентов на семинарах и принимать сессию с таким видом, словно ради сирых и убогих вагантов их отвлекли от решения судеб мира. Предметы их в изложении даже «серых» профессоров представляли бы собой куда больший интерес – по крайней мере, из лекций исчезла бы изрядная доля кичливости и хвалебных воспоминаний о самом себе. Но, увы – год за годом эти фанатики обитают в наших университетах, вплоть до глубокой старости, и выкуривают их оттуда смерть, скандал или поздняя пенсия.
Что ж, крепитесь, друзья мои. В конце концов, в университете не могут быть одни лишь фанатики. Всегда находятся гении, после чьих лекций ты вдруг готов посвятить жизнь науке. Дай Бог, чтобы таких профессоров – которые, по моему личному мнению, представляют собой золотой фонд наших университетов и прямых наследников великих мэтров прошлого – было больше. И пусть их лекции послужат студентам не только образцом общения на равных преподавателя и аудитории – но тихой заводью, откуда можно будет снова, стиснув зубы, отправиться на борьбу с фанатиками и серой массой. По вязкому морю бездарности и высокомерия – до следующего захода в порт знаний.

@настроение: Созерцание

01:22 

«Как снять один простой вестерн»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Только сегодня, сынок: мастер-класс. Фильмы о ковбоях не умирают, так что с ними ты всегда будешь на волне. Едва публике надоест смотреть на роботов или искать маньяка – подкинь им вестерн и стриги баксы на билетах.
Итак, что нужно для фильма? Совсем немного. Для начала, Главный Герой. Это будет ковбой. Он самый крутой среди крутых здешнего розлива. Он стреляет так, что непонятно, какому придурку взбредёт в голову соваться под его револьвер. Женщины просто падают ему на руки, или под ноги, или в постель. Едва он появляется в городе, мирная жизнь заканчивается сразу, у Большого Плохого Парня начинается бессонница и несварение желудка, здешняя красавица понимает, что впервые влюбилась, а бармен тихо молиться, чтобы убытки от погромов в салуне – а погромы будут, можно не сомневаться! – сложились не слишком высокие.
Теперь номер два. Бесполезная Команда Спутников Хорошего Парня. Это обязательно! Даже если они бесполезны – они успеют выстрелить, спасая жизнь Хорошему Парню. Или спрячут его девушку, пока он наводит порядок в окрестностях. Или подадут ему патроны, кофе в постель, закажут номер в отеле и соберут дровишки для костра. В общем, разнорабочие на все случаи жизни.
Учти, по последним законам среди них обязательно должны быть негр, китаец и мексиканец. А ещё обязательно, чтобы кто-то из этих трёх был женского пола. Это называется политкорректность, и если ты её не соблюдёшь, тебя закатают в асфальт по самые уши. И плотненько утрамбуют сверху. Критики только и жаждут засечь тебя на национальной или половой дискриминации – я просто-таки вижу, как они жадно пускают слюни, рентгеном просвечивая до косточки каждого персонажа вместе с его родословной.
Далее. Главная Героиня. Хорошая Девочка – тогда это обязательно дочь мэра или уважаемого горожанина. Или Плохая Девочка – тогда это бывшая путана, или девушка-ковбой, или грабительница – в общем, сорвиголова, которая только за свою красоту попадает к Хорошей Компании. Не забудь! Если в фильме не будет любовной сцены – сразу распрощайся с третью кассовых сборов! И поцелуями тут не отмажешься, зритель требует эстетики – так что позаботься, чтобы в свете костра под грязным пончо пару раз мелькнули загорелые бёдра или спина Главной Героини, а с ними – и мускулистый торс Главного Героя. Даже если это будут дублёры – лица тут показывать не обязательно. Конечно, твоему фильму сразу прилепят «от 14», а если тебе совсем повезёт – то «от 18». Тем не менее, на него прорвутся все, начиная от 10.
Лагерь номер два – Плохие Парни. Они грязные, тупые, и умеют только палить, взрывать и материться. Реакция у них резко затормаживается, как только перед ними появляется Главный Герой: Плохие Парни тут же начинают целиться в другую сторону, палить мимо, промахиваться кулаками и вообще становятся круглыми идиотами, словно они в него влюбились и боятся покалечить. Ранить Главного Героя имеет право только Большой Плохой Парень. Теперь мексиканцы не в моде, так что на эту роль ищи европейца, который будет строить козни молодому государству Соединённых Штатов. Плохой Европеец в вестернах – это всё равно что Плохой Русский в боевиках! Без него – никуда!
Большой Плохой Парень чуть умнее, чем его подручные. Он обязан хотя бы раз за фильм взять в плен Главного Героя, долго рассказывать ему про свои планы и забыть пристрелить его. И ещё он обязан ранить Главного Героя прямо перед финалом – чтобы тот не казался чересчур наигранным. У Плохого Парня нет девушки, а если есть – она его втайне люто ненавидит и обязательно поможет Хорошему Парню. У Плохого Парня куча комплексов с детства, он зол на весь мир, и любит отыгрываться на слабых. При этом слабые попадаются ему под руку с завидной регулярностью, даже в пустыне. Слабые гибнут – это придаёт образу скорбящего Главного Героя драматичность. А, кроме того, он должен за кого-то мстить.
Наконец, эпизодическая, но тоже очень важная роль – Бывалый Мудрец. Он будет учить Главного Героя и его Бесполезную Компанию всем премудростям выживания первые десять минут на экране. При этом он будет самыми варварскими методами вколачивать в эту орду понятия дружбы и взаимопомощи. До этого Хорошая Компания, как правило, должна грызться между собой и безнадёжно проигрывать Плохим Парням – примерно первые двадцать минут фильма.
Запомни, сенсей одинок, у него нет семьи и дома, он живёт с Хорошей Компанией пока обучает их, а затем либо уезжает в неизвестном направлении, либо погибает – смотри пункт месть Главного Героя. Сенсей не участвует в любовных сценах! Ни под каким видом! Он испаряется от костра при первом поцелуе Главного Героя и Главной Героини, уводя с собой Бесполезную Компанию или быстро укладывая их и себя спать. На чувственное сопение и вздохи никто не реагирует, спят как убитые спиной к парочке.
Теперь о сюжете. В каждом вестерне обязательно должны быть три вещи: драка в салуне, стрельба на улице и мордобой на, в и вокруг поезда. По желанию разрешается добавить народные гуляния – в качестве фона к появлению Плохих Парней, а также разборки на маленьких фермах в прерии и беготню в роскошных виллах мексиканских идальго.
Что? Индейцы? Запомни, сынок, Штаты принесли дикарям свет цивилизации. Так что если у тебя будут индейцы, то их можно подавать только в двух видах: проводник-приятель Главного Героя, менее бесполезный, чем остальная Хорошая Компания, отличный стрелок и великолепный следопыт. Давно превратился в белого манерами и повадками и, кажется, вообще обучался в Гарварде – но это не мешает ему зорко всматриваться в горизонт, читать следы и обнаруживать засады там, где их определённо не может не быть.
Либо – второй вариант – индейцы это враги, может быть – помощники Плохих Парней или собственно Плохие Парни. У них тогда могут быть несколько целей: достать оружие белых, взять форт белых, убить всех белых и похоронить вождя. Что с вождём? А он обязательно погибает, потому что он тоже Герой. Только не Главный.
Действуй, сынок! В прерии ещё столько нетоптаных сюжетов!

@настроение: Фильм "Бандитки"

02:48 

«Девочка и Кот»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Море с тихим шелестом набежало на берег и снова схлынуло, оставляя после себя водоросли и мелкие ракушки. В воздухе ещё пахло недавно прошедшим штормом, неповторимой свежестью дождей, и тонкой смесью ароматов, которая обитает только на побережье.
Старый дом, стоящий чуть выше, на холме, куда не доставали даже самые высокие волны во время бури, сонно подрёмывал в последних лучах закатного солнца. Оно било с обратной стороны, а здесь, у берега, уже наступала на небосвод фиолетовая прохлада ночи.
Девочка сидела на невысоком каменном заборчике, прогревшемся за день, и задумчиво смотрела на сменяющиеся цвета неба. Плющ, настырно пролезший в щели камней и превративший заборчик в зелёный вал листвы, укутывал ей босые ноги. Позади, в доме, шумели весёлые голоса ещё не окончившегося праздника, а в саду было тихо, накрытый к кофе стол в беседке ещё не украсили фыркающим кофейником, сахарницей, маленькими щипчиками для сахара и пузатым, блестящим и по-генеральски важным молочником.
Пожалуй, она и сама не смогла бы объяснить, почему вдруг убежала от гостей. Почему пока остальные дети играли в прятки – а в старом доме было множество укромных уголков, скрипучих половиц и пыльных чуланов с таинственными коробками и старой мебелью, среди которых так здорово было прятаться; или ели сладости в гостиной, среди вороха обёрток от подарков – так вот, она в это время сидела здесь, тихо исчезнув со своего собственного дня рождения.
Пальцы ноги неосознанно трепали уже засыхающий листочек плюща, на котором август с недавних пор начал чертить прожилки красного и золотого в тёмной зелени. Девочка вздохнула и, перегнувшись назад, сорвала с куста возле заборчика розу – маленькую дикую розу, уменьшенную копию старшей сестры, хозяйки салонов и гостиных.
- Между прочим, её время ещё не пришло.
Маленькая хозяйка старого дома вздрогнула и обернулась. В саду никого не было. В беседке по-прежнему не хватало кофейника, стеклянная дверь оранжереи на другом конце сада была закрыта, и задняя дверь дома – тоже. В окне столовой мелькали люди, но оно было слишком далеко, и их голоса и смех доходили сюда обрывками.
- Не вертись, упадёшь ведь.
Девочка послушно замерла, продолжая искоса поглядывать через плечо в сад. Кто-то печально вздохнул совсем рядом и в тот же миг что-то мягкое коснулось руки. Она не вскрикнула, но с любопытством посмотрела вниз. На стене рядом с ней примостился упитанный серый, похожий на клок дыма или осеннего тумана, кот.
- Кис-кис… - Девочка погладила его по голове, продолжая оглядываться на сад.
- Ну сказано же, не вертись, - послышался всё тот же голос. Он чуть растягивал слова, словно ему было лень даже проговаривать буквы. Когтистая лапа легонько тронула колено девочки, и кот сбросил её руку с головы. – Что за беспокойный вы народ, люди!
- Ничего себе… - Девочка удивлённо посмотрела на кота.
- Где? – Кот с интересом огляделся, но когда понял, что речь идёт о нём, как будто даже обиделся. – А что такого? Сижу. Дышу воздухом. Нельзя?
- Можно... А почему разговариваешь?
- Потому что скучно. Вот тебе бывает скучно?
- Бывает… - Девочка чуть погрустнела и мельком окинула взглядом горизонт. – Хотя...
- Хотя? – Кот сделал внимательную морду и стал похож на её дедушку, когда он отвлекался от газеты и, глядя поверх очков на внуков, полустрого-полушутя командовал: «Цыть! Вот разошлись-то!»
- Хотя сейчас мне одиноко...
- А я? – Кот снова тронул её лапой.
- Что – ты?
- Ну, я же тут. Тебе уже не должно быть одиноко.
Девочка улыбнулась и легонько почесала кота за ухом.
- Ну, это ты. А они все там.
- Они какие?
- Они хорошие... Только просто... наверное, очень занятые. У них редко есть минутка для меня...
- А у тебя для них – есть.
- Откуда ты знаешь? – Девочка подозрительно посмотрела на кота. – Признавайся, ты что, подслушиваешь и подглядываешь?
- Ну вот сразу! – Кот изобразил обиду, но на его морде легко читалось крайнее смущение. – Не подглядываю. Ну...
- Ну!
- Ну не так, как ты подумала. Я просто хорошо вижу характеры. Вот ты например хорошая. И они хорошие. Ну, может, не все, но это не важно. Просто они разные – иногда занятые, иногда жёсткие. Жизнь такая, колбасу все любят.
- Какую колбасу? – Девушка растерянно посмотрела вокруг. Фиолетовое небо наползало всё ближе, закат последними бликами отгорал где-то с обратной стороны дома, в больших окнах гостиной.
- Ну или не колбасу. Я про то, что каждый хочет пожить для себя, и очень трудно жить для других.
- А я?
- А ты умеешь. Вот поэтому их сегодня так много, - Кот привалился к девочке и умиротворённо засопел, глядя вместе с ней на горизонт и море. От серой шерсти было тепло и уютно, под боком словно расположилась маленькая меховая печка. Она рассеяно стала чесать его за ухом.
- Ты думаешь?
- Уверен, - сонно пробормотал кот. Слова едва можно было разобрать за тихим довольным урчанием. – Вот даже сейчас...
- Что? – Девочка замерла и посмотрела по сторонам. – Что сейчас?
- Да ничего, ничего – до чего ж вы люди нервные! Ты чеши, чеши... Я говорю, вот даже сейчас: ты меня гладишь, а я тебя грею всего лишь с одного бока. А тебе всей тепло.
Девочка замерла, вслушиваясь в себя, и поняла, что кот прав.
- А почему?
- А потому что это возвращается твоё добро, - Кот приподнял голову и довольно подмигнул. Задняя дверь дома распахнулась, и на пороге появились мама.
- Солнышко, скорее иди, сейчас принесут торт!

@настроение: Посвящается замечательной и неповторимой девушке S.W.

01:12 

«Ёжик»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
На днях, просматривая сайт любимого Радио Прага, я наткнулся на интересную статью – «Дом престарелых... для ежиков». Что за шутка, думаю? Оказалось, совершенно без шуток. Под Прагой с 1969 года действует, сначала на добровольной основе, а с некоторых пор при государственной дотации, приют для ёжиков. Вроде как у нас бывают приюты для бездомных кошек и собак – а тут для ёжиков.
Нет, только представьте, до чего дошли эти забавные европейцы. «У нас же ежей…» Оп-па. Вот мы и подошли к самому интересному. А где наши ёжики?
Помнится, в далёком ныне детстве, когда всё казалось светлым и безоблачным, у моего старого дома росла сирень – огромный, старый куст, больше похожий на небольшое лохматое дерево. И в самой гуще этого куста, под корнями, было ежиное гнездо. Ёжики не были чем-то из ряда вон выходящих – мы ловили их, кормили, поили молоком и, налюбовавшись, отпускали. Отец иногда приносил ежей в дом – однажды кроха ежонок едва не угодил под колёса автомобиля, когда он въезжал во двор. А следом через пять минут отец, вышедший во двор, вернулся с большим старым ежом – у него даже колючки были серо-седые. Вышел, видишь ли, на поиски непоседливого потомства!
Чудо, честное слово. Есть кошки – пушистые, вальяжные, хитрые и такие тёплые, урчащие, как пушистые коврики. Есть собаки – преданные, по-человечьи разумные глаза, дружеская лапа, игрушка-пищалка: «Ну, обрати на меня внимание! Почеши за ухом!» А есть ёжики. Нет, я против того, чтобы диких животных держали дома. Дикие животные – обитатели и украшение мира вокруг нас, вне наших стен и правил поведения, запретов и законов. Но вот только...
Мы выросли. Старые посылочные ящики, в которые поймать ежа мог любой малыш на нашей улице – давно исчезли, сгорели или выброшены на свалку. Куст сирени пошёл на сруб, когда налетевшим ураганом его раскорчевало едва ли не по всему палисаднику. Так же, как и старая груша, которая когда-то закрывала своей тенью двор от летнего жара. Даже двора-то уже нет таким, как я его когда-то помнил. И ёжиков тоже нет.
То ли они перестали нам доверять, то ли обиделись, что срубили их сирень. Ёжики жили там поколениями, по меньшей мере, лет десять точно, и до того, как мы поселились в этом доме – тоже. А ведь дом ещё довоенный, и, говорят, сирень тут посадили сразу после войны, в сорок пятом или сорок шестом – прежние хозяева были заядлые садоводы.
А у нас ведь и садов нет. Соседи-старики давно умерли, и новые хозяева пустили под пилу и топор их чудесный вишнёвый сад. Прямо как у Чехова... Да и почему же как? Именно так, как у Антона Павловича: и дом, и сад, и вся история повторяется. Ну, разве что с некоторыми вариациями.
Правда, отросточки тех вишен теперь уже стали большими деревьями, и уже у меня в саду шумит их листва. Хоть что-то удаётся спасти. И сирень снова растёт – чуть дальше, у забора, цепко впиваясь корнями в земляной склон, тянутся к солнцу зелёные веточки. Та самая сирень, через много лет забвения и забытья из старого корня вдруг пошли новые побеги.
Вот только ежей нет. Последний раз я видел колючего приятеля на пустыре, который тянется между домами частного сектора – прямо за забором – и старым заводом, распроданным на всяческие ЧП. Да, лет пять тому я в самом деле видел там ёжика – старого, с седыми колючками. И маленького ежонка видел, он забежал к нам во двор, и мой пёс растерянно смотрел на это чудо – что за непонятный гость? Но это было уже пять лет тому назад...
Я понимаю, что мы меняемся. Что некогда, город растёт, и нечего заниматься какими-то ежами, когда надо бы землю приватизировать, да цены на недвижимость скачут быстрее ипотеки.
Но почему же так? Право, мне становится дико. По спине пробегает холод, когда я представляю себе, что мой сын или дочь, увидев ёжика на картинке, рядом вдруг прочитают: «Жили на территории Европы и России. Ныне в России – исчезающий вид». Когда приходят такие мысли, вдруг ощущаю себя стариком... Если я видел ёжиков, и сирень, и вишнёвые сады – и за каких-то двадцать лет почти ничего этого не осталось в наших городах...
Правда, за городом ещё живут ёжики. Иногда их видишь вдоль трассы – и мне хочется пожелать ему удачи. Чтобы маленький колючий приятель из детства благополучно пересёк эту полосу асфальта по своим ежиным делам и не попал под колёса вечно надвигающегося города.

@настроение: "Радио Прага", ностальгия

03:15 

«Памяти полковника Аурелиано Буэндиа»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Иногда нужно время, чтобы осмыслить. И всё равно, я не верю, что Аурелиано и Ремедиос не любили друг друга! Потому что нет ничего страшнее ярости мужчины, у которого отняли любимую женщину - и кто посмеет сказать, что именно такая ярость не была у полковника Буэндиа?..



Уйдём с закатом через дикий перевал,
Неровной цепью растянувшись по отрогам
По склонам гор, на тропах, где обвал
Грозит сорвать неторную дорогу.

Две сумки, патронташ и карабин,
Да скатка одеяла за плечами.
А снизу, из родных лесных долин
Шумя листвой, деревья провожали.

Нас позже, много дней тому спустя
Покроют бархат ночи и туманы,
За тканью струй тоскливого дождя
Исчезнут, растворившись, караваны.

Кого сейчас, кого чуть погодя
Оставим мы друзей на каждом шаге
И тени встанут, молча в след глядя
Тем, что уходят в яростной отваге.

Сжимая загрубелою рукой
Приклад щербленный и брезент ремня
Вперёд, вперёд, пока однажды бой
Не успокоит в самом пекле дня.

Но сталь в глазах, и снег укрыл виски
В единый день потери и ненастья
И взводим раз за разом мы курки
И выстрелы гремят как месть за счастье

За счастье, что потеряно давно
За женщин, что любили нас когда-то,
Кому судьбою не было дано
Час пережить проклятого заката.

И чьи теперь бессмертные глаза
Глядят нам вслед с укором и печалью
И, кажется, сейчас сбежит слеза…
Но снова взор наш застилает сталью.

И снова поднимаешь карабин,
Ища в прицеле тех, кто виноват,
Что ты остался в мире вдруг один,
И что сберечь не смог её, солдат…

@настроение: Габриэль Гарсия Маркес "Сто лет одиночества"

03:44 

«Эстонскому фашистскому правительству»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Не люблю ставить картинки в дневнике – не в моём вкусе, больше привык работать со словами. Но здесь я не могу молчать, а слов, как назло, не хватает. Вернее, они есть, но всё какие-то бессвязные – прут, камень, посольство, стёкла, полиция, митинг, коктейль Молотова, карабин… Заносит, понимаю – но оставаться равнодушным не получается. Все, кто следит за событиями в Эстонии, меня поймут.
Однако оговорюсь сразу и чётко: мои слова – не обо всей Эстонии. И даже не обо всей Прибалтике. У меня есть там хорошие знакомые (не говорю друзья – просто потому, что друг слишком сильное слово, чтобы его говорить). Но очень хорошие знакомые, чудесные люди. И я уверен, что не одни они такие. И я уверен, что они далеко не согласны с тем, что творит правительство в каждой из отдельно взятых стран Прибалтики.
Но мои слова о тех, кто на стороне этих правительств. И о самих правительствах.
Я помню своего деда. Добродушного, тихого, интеллигентного, со светлым взглядом, спокойной улыбкой и тонкими руками пианиста. Хотя на пианино он никогда не играл, предпочитая аккордеон, а руки эти в своё время сжимали старый ППШ, когда гвардии младший сержант брал Будапешт и Вену, освобождал Прагу, дрался в Маньчжурии, умирал от цинги, радовался победе – и хоронил товарищей.
В старом альбоме много фотографий, на них – молодые, улыбающиеся лица. Один потом погибнет на улицах Вены. Второго фашисты расстреляют во дворе безымянной деревеньки в Румынии. Третьего японцы, исколотого и изрезанного, сбросят в канализационный люк… Дед не любил вспоминать о войне, и только с грустной улыбкой порой смотрел, как внуки играют орденами и медалями из старой алюминиевой коробки – немецкого трофея, в котором раньше лежал бритвенный набор.
А ещё я помню его родную деревню, где вдоль кладбища идёт старая заброшенная ухабистая дорога. Только это не ухабы – это могилы. Могилы венгерских солдат, стоявших на этом плацдарме, и похороненных прямо там, где погибли. И памятник за селом над братской могилой. И сотни других памятников, раскиданных по родному Черноземью, где над Доном до сих пор находят следы тех боёв, когда река краснела от крови…
Шестьдесят лет прошли, и хотя прежняя вражда ушла куда-то, память осталась. У тех, кто дождался с войны отцов и братьев – память светлее. Им есть, что вспоминать кроме войны. У тех, кто получил вместо родных узкий отрез бумаги и короткие строчки – память горче. И у них о родных осталась только эта память, да несколько пожелтевших фотографий.
А теперь история повторяется, новый виток – и припоминаются старые обиды. Ещё виток – и рушится память. Звери. Недоноски, озверевшие от сознания своей неполноценности и безнаказанности. Это – правительство?! Это – парламент, президент, премьер-министр?! Да чёрта с два!
Это дебилы. То ли с промытыми пропагандой мозгами, то ли с детства имеющие отклонения в своём развитии. Варвары, потерявшие понятия человечности. Память? Какая у них память! О том, как в Прибалтику вошли советские войска? Оккупация, говорите? Да Прибалтика сорок лет до этой оккупации была частью Российской Империи! Империя устраивала, не устраивал коммунизм? А как же латышские стрелки? А «лесные братья»? А Эстонский батальон СС? Вы же расстреливали своих, своих же, которые оказались по другую сторону. И тогда та, другая сторона, была стороной союзников – а сегодня Россия опять оказалась крайней. Сегодня всё можно, потому что Россия нужна только тогда, когда нуждаются в сырье, в дешёвых материалах, в солдатах на убой. Вот тогда с Россией дружат!
Ах, батенька Аверченко, как правы вы были! Россия всегда расплачивается, видно, судьба такая. Только с какого перепугу Эстония оказалась самой обиженной? В Германии отчего-то не сносят памятников советским солдатам на братских могилах. И в Венгрии, и в Румынии фашизм – ошибка прошлого, а не норма будущего. Только Прибалтика – центр земли, обиженный и оскорблённый. Но где, покажите мне, где в Международном праве, в каком кодексе, договоре, конвенции есть статья, разрешающая вандализм? Где сказано, что экскаватором можно вырывать кости тех, кто погиб, сражаясь за свободу против фашизма, и называть их оккупантами? Где написано, что память можно подавлять дубинками, водомётами, газом и наручниками, что слово на русском языке – уже инакомыслие, а живущий в Прибалтике русский – потенциальный враг государства?
Искренне желаю, чтобы этот снесённый Солдат ещё долго являлся во сне каждому члену правительства, парламента и самому последнему чиновнику, полицейскому, гражданину – одним словом, всем тем, кто в эти дни по другую сторону баррикад. Чёрта с два, раз уж начали сводить счёты – теперь остановиться будет сложно. Осталось только русским припомнить Ледовое побоище – не геноцид ли против Эстонии, а? Как думаете?

@настроение: Бешенство

03:33 

«О дожде и книге»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
В кафе было немноголюдно, во всём зале едва ли четыре столика оказались занятыми. «Мой» - тот, за который я сажусь, когда бываю здесь – оказался свободным. У большого окна, как раз под телемонитором, почти в углу. На стене – страницы из итальянских газет и итальянские же фотографии, пара каких-то плакатов с рекламой пиццы и духов – тоже на итальянском. Хозяин явно поклонник солнечного полуострова.
Впрочем, в зале пахло не пиццей или спагетти – пахло луком, свежим хлебом, приправами и только что сваренным кофе. Здесь у меня всё выверено, классика, словно у Бёлля в «Бильярде…». Заказываю закуску, кофе, хлебцы и устраиваюсь за столиком. По телемонитору крутят музыкальный канал, неинтересно. За окном – сумрачный серый пейзаж, утро российской средней полосы в пасмурный день. Кажется, что дождь ещё секунду – и сорвётся. Но смотришь вверх, на серое небо, и видишь, как громады облаков лихо перемешивает ветер – значит, дождя не будет. Солнце порой выскальзывает из-за туч на несколько секунд, заливая светом разбитые колеи на уничтоженном соседней стройкой газоне, лужи на асфальте, пешеходную дорожку и торопящихся по ней студентов. Кафе – на окраине студгородка.
Собственно, уже вторые сутки на ногах. Два часа сна перед тем, как уехать из дома, потом – разделаться с делами, и внезапно оказаться один на один с парой часов свободного времени. Естественно, времени на завтрак не было. Естественно, перекусывать на улице у киосков довольно прохладно, хотя в другое время я не отказался бы и от всех этих гамбургеров – они сносно идут под апельсиновый сок, сидя на лавочке в сквере у памятника.
Но сегодня холод, сегодня сыро. Кроме того, тащить девушку в сквер по такой погоде было бы просто жестоко. Смотрю в добрые глаза своей случайной попутчицы с искорками смеха, чуть улыбаюсь и снова принимаюсь изучать пейзаж за окном. Случайной – потому что не ожидал, что придётся завтракать в кафе, да ещё с кем-то.
Разговор – спокойный, размеренный. Она попутно что-то пишет в ежедневнике. Деловая, симпатичная – лет через пять будет каким-нибудь менеджером, с неплохим окладом, с постоянно звонящим сотовым и перерывами на обед в этом или похожем на это кафе. Интересно, а кем и где в то время будешь ты?..
- Подожди две минуты, я сейчас…
- Не вопрос.
У меня в папке купленный недавно Реверте, его «Баталист». Два дня уже под впечатлением этой книги. Ощущение безмерной тоски внутри и снаружи. Внутри – книга, снаружи – дождь. Состояние полного удовольствия души.
- Что ты читаешь?
Смотрю поверх очков, оторвавшись от книги. Ложечка от мороженого нацелена на меня, словно шпага, требовательно, с любопытством. Закрываю книгу и показываю обложку.
- Как твои записи?
- Уже. Интересная книга?
- Да. Только очень тяжёлая. К тому же ощущение, что многое из неё я уже читал – в его других книгах.
- Это хорошо или плохо?
Пожимаю плечами и делаю глоток кофе. Кофе тут только пахнет хорошо, но, в сущности, пить можно. Зато сразу пропадает ощущение сырого весеннего утра.
- Скорее, уже не так интересно. Но хуже она от этого не становится.
- Так о чём она?
- О военном фотографе, которого нашёл солдат с его фотографии, чтобы убить.
Глаза чуть вздрагивают. Знаю, какой эффект производят слова, особенно если сказать их соответствующе. Спокойно, на одной интонации, небрежно поддев вилкой на тарелке полоску холодной говядины.
- Этот солдат хорват, а его жена была сербкой. Во время войны на Балканах его сфотографировал этот самый фотограф. Фотография попала в журналы и газеты, и её увидел кто-то из сербов. Самого солдата потом взяли в плен, и три года он провёл в лагере, его пытали как хорватского героя – именно из-за фотографии. Когда он вернулся домой, то узнал, что жену ночью изнасиловали четники, потом перерезали горло. А пятилетнего сына прикололи штыком к стене.
Ложечка как-то жалобно звякает о край вазочки с мороженым. Наверное, я переборщил с деталями. За соседним столиком девушка вдруг решила сменить место и пересела метров на пять подальше.
- Жуть какая-то...
- Почему? Это не жуть, это война. То, что сотворили люди.
Глаза теперь смотрят с прищуром, в них проскальзывают какие-то колючки настороженности. Она не спеша пьёт свой коктейль, не отрываясь, глядя на меня. Я рассматриваю телемонитор, где как раз начинается очередной клип.
- Ты так спокойно об этом говоришь.
Чтобы не отвечать, делаю глоток кофе и аккуратно собираю последние крошки с тарелки. Но она терпеливая. Вилка и нож – рядом, поперёк пустой тарелки, комочек салфетки составляет им компанию…
- Только прошу, не рассказывай, чем закончилось…
- Я её ещё не дочитал.
Лёгкая улыбка изгибает уголки губ – только так я и умею улыбаться, едва заметно, так что на фотографиях лицо у меня всегда хмурое, или кажется хмурым. На тех немногих фотографиях, где я есть. Смотрю, как она сосредоточенно читает пришедшее sms, и думаю, договаривать – или всё же не стоит? Нет, стоит. Иначе не надо было начинать.
- Но там всё сложнее.
- В смысле?
- В книге. Дело в том, что два дня спустя после того, как фотограф снял этого солдата, солдат увидел его.
- Ага, но солдат тогда ещё не знал, что случится, когда напечатают его фото?
- Не только. Он увидел фотографа у дороги, в кювете. Тот стоял над телом только что погибшей на мине девушки – тоже фотографа, которую он любил.
Ложечка, путешествовавшая по стенкам вазочки, замирает. Я вижу, как в глазах, словно серебристая дымка тумана, проступает грусть. Вот теперь точно всё. В голове отрешённость после бессонной ночи, кофе и разговора, но спать не хочется. Может, потому, что в короткие два часа полудрёмы перед отъездом я увидел слишком реальный сон. Там были другие глаза, и та же тоска дождя и книги…
- Пожалуйста, когда прочтёшь – дай её мне…

@настроение: Сон, книга и дождь

04:06 

«Остров»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Помнится, когда сняли «Ночной дозор», много говорилось о возрождении русского кинематографа, о выходе на уровень массовой культуры – как будто этим показателем можно гордиться! Но факт остаётся фактом, искусство ради искусства – это не то, чем можно привлечь среднего читателя или зрителя. Более того, признаюсь – я сам был в числе тех, кто говорил, что лучше уж блокбастеры, сделанные в России, чем та же дрянь, но завезённая из Голливуда.
А в том, что это дрянь, сомнения отпадают у любого здравомыслящего зрителя. Если «Ночной дозор» ещё можно было, отплёвываясь от огрехов, с горем пополам смотреть, то вторую часть смотреть просто невозможно. Ну а дальше наш кинематограф, словно к победе коммунизма, покатил по проторенным рельсам ширпотреба в кино. Перечислять всю чушь, которую вылили на экраны, нет смысла, и не о том речь. Речь совсем о другом – о боковом ответвлении этих рельс российского кино, которое поезд проскочил, а надо было бы в него свернуть.
Все знают, что «Утомлённые солнцем» Михалкова признаны киноклассикой и получили заветную веточку. Ну что же, теперь – хотя это и моё субъективное мнение – русская киноклассика получила достойное продолжение. В виде фильма «Остров». Не знаю, как там с веточкой – сомневаюсь, что в наше время, когда Россия занесена в списки вытирания ног по всему миру, мы что-то получим в Каннах. Даже сомневаюсь, что мы туда номинируем «Остров» - а жаль!
Но главное в другом. Главное, что мы наконец-то увидели: фильмы в России действительно есть, их умеют снимать. Снимать так, как должно: с душой, с чувством, с великолепной игрой актёров, с живыми и вечно актуальными образами. Нежданно-негаданно оказалось, что у нас есть темы не только для бандитских хроник. Оказалось, что с экранов телевизоров можно крутить зрителям не одну «чернуху», а показывать что-то действительно стоящее, светлое, доброе – и трагичное.
Потому что добро и трагедия всегда рядом – не бывает, чтобы в мире всё было только хорошо: хорошее видно только на фоне плохого. Так и в «Острове». Тем, кто не смотрел фильм – отчаянно рекомендую: смотрите. Но обязательно – на русском. Потому что если его и переведут, он потеряет главное – духовность. На других языках не скажешь того, что сказали актёры в этом фильме на русском языке. Это произведение из разряда тех, которые лучше всего смотреть, читать, слушать в оригинале, а не в виде дубля, даже очень хорошо выполненного.
Фильм даже не столько понимаешь, сколько чувствуешь. Понимать несложно, сюжет там незамысловатый – на первый взгляд. Ибо в этом айсберге под водой не 9/10, а 999/1000. Его нужно ощутить душой, прислушавшись к себе. К отголоскам тех поколений, что ушли, но чья кровь до сих пор в наших жилах, чьи мысли и чувства эхом отдаются в наших мыслях и чувствах. К памяти жизней, прожитых до нас.
Это замечательный фильм, замечательная игра актёров, невероятно сильные сцены и потрясающий, ошеломительный финал. За последний год из всех фильмов, что мне довелось посмотреть, этот – лучший. Самый лучший, вне всякой конкуренции. Ибо вместо опротивевших боевиков, крутых парней и картонных красавиц, наконец-то хоть один режиссёр решил снять фильм о человеческой душе.

@настроение: Размышления

03:19 

«Евровидение – 2007»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
За десять минут до передачи над городом разразилась буря. Настоящая весенняя гроза, от грома которой дрожат стёкла в окнах, а молнии освещают улицы ярче, чем фонари – фонари, кстати сказать, вырубились в середине бушевания стихии. Вместе с ними вырубилось всё электричество в районе. Город превратился в отдельные островки далёкого света, от которого мы были оторваны буйством водяных стен и вспышками вперемежку с раскатистыми ударами.
Я уже смирился с тем, что не увижу финал конкурса, однако минут через пять после начала электричество вернулась. Но, как говорил аптекарь в «Человеке с бульвара Капуцинов»: «То, что мы тут с тобой сейчас увидим – так лучше бы мы этого не видели».
Видимо, я уже слишком стар, чтобы понимать современное искусство, но, признаться, не вижу ничего красивого или хорошего в том, что происходит на конкурсе год от года. Качество скатывается ниже и ниже, хуже и хуже. Мешанина стилей и жанров делает своё дело, но не в благом смысле, а в самом неприятном – появляются такие чудовищные порождения, что диву даёшься, как матушка-земля их носит.
Итак, начнём по порядку.

читать дальше

Подводя итог: славянская экспансия начинается. Закрыв глаза на похабень, которую некоторые представили на конкурс, всё-таки стоит отметить, что в числе лидеров – Сербия, Украина, Россия, Беларусь, Болгария. Молдова и Румыния тоже не отстают. Думается, центр проведения конкурса постепенно смещается на восток, юго-восток Европы. Оно и правильно – пора дать дорогу новым лицам. Но очень надеюсь, что в следующем году уровень всё же будет повыше – не слишком приятно наблюдать, как качество медленно по откосу сползает в пропасть.

@настроение: Субъективно, сразу и под впечатлением

01:49 

«Приятель»

Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Как резонно заметил кто-то из мудрых, критикуя, докажи, что сам умеешь что-то - или прими такую же критику. Ну так вот, не будем останавливаться лишь на критике - перейдём к доказательствам.



В старом доме всегда много звуков:
Тихо скрипнет усталый паркет,
Мерно тикают ходики глухо.
От свечей - тёплый медвяный свет.

В темноте прошуршав половицей,
Коготки проскребут по полу:
Старый друг мой приходить напиться
Молока из тарелки в углу.

Поворчит на пригасшее пламя,
У камина замрёт на ковре...
Со спины его жёлтое знамя -
Лист сниму: осень спит на дворе.

И фырча о туманах холодных,
Что вползли в старый сад за окном,
Ёжик иглы топорщит беззлобно.
Старый друг... Мы из детства вдвоём.

@настроение: С ручкой и листом

Записки профессора Мориарти

главная