05:49 

«Воскресная сказка»

Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Я не могу без зелени. Города без парков, скверов, садов и просто деревьев вдоль тротуара угнетают меня – за исключением, разве что, Нью-Йорка. Я не могу без шелеста листвы, запаха подстриженных лужаек и цветочных клумб, который умудряется пробиваться даже через бензиновый воздух центральных улиц. Каждый уголок природы, появившийся или возрождённый в этих переулках, радует меня больше, чем сотня новых супермаркетов и ночных клубов.

«Сад на краю канала»

Когда-то давно, когда Город ещё только вырастал из болотистых равнин приморья, дома здесь лепились друг к другу так плотно, что почти не оставалось места для улиц. Из окон жители видели большей частью воду, от двери до двери их перевозили лодки, а не кареты, и лишь у немногих – как водится, самых богатых и знатных – были свои сады. Клочки привезённой издалека настоящей земли, а не осушённых топей, с деревьями и цветами, дорожками и травой. Эти сады берегли наравне с сундуками золота, потому что в Городе, где всякий умел заработать звонкую монету, именно сад подчёркивал статус владельца. Простой публике попасть в такой сад можно было лишь в определённые дни и за плату.

Дом, как и многие другие, стоял на самом краю набережной. От собственного причала к массивным дверям взбегала лестница с широкими ступенями, и два каменных барсука, словно стражи, застыли у её подножия. Высокие окна каждый день встречали встающее над Городом солнце, медная крыша сияла под его лучами, а влетавший в каменные лабиринты ветерок приветливо шевелил цветы в горшках, развешанных по всем балконам и балкончикам.
Род был достаточно богат и знатен, чтобы владеть собственным садом. Позади дома, там, где по маленькому каналу не могли пройти разом две лодки, высокая каменная стена опоясывала гордость и сокровище этого семейства. Один угол сада выходил в небольшой тупик, в стене другой, глядящей на маленький канал, была прорублена низенькая калитка, чьи петли давно заржавели от бездействия. В саду были сумрачные уголки под старыми ивами, светлое пятно лужайки в самом центре и несколько скамей, расставленных так, чтобы гости могли беседовать на них, не боясь, что кто-то чужой подслушает тихий разговор. А в центре лужайки, широко раскинув ветви, рос могучий дуб, посаженный здесь основателем этого древнего семейства.
Нынешний наследник рода, мужчина средних лет, в чьих тёмных, коротко стриженых волосах пробивались несколько искорок седины, жил в одиночестве, если не считать двух-трёх старых преданных семейству слуг, почти не покидавших дом. Некогда многочисленный и могущественный род угасал, как засыхает и постепенно умирает дерево. В молодости хозяин дома пропадал в далёких странствиях, но, в конце концов, вернулся на родину и поселился затворником. Его видели настолько редко, что мало кто мог припомнить, как же выглядит этот человек. Ходили, конечно, и всяческие сплетни. Одни говорили, будто он безобразен и потому не показывается людям, другие – что прекрасен, но должен скрываться из-за давней тайны. Одни утверждали, что в доме по ночам сияют фиолетовые огни и хохочут демоны, другие – что хозяин бывший пират и дом полон ловушек для тех, кто позарится на награбленные им сокровища. И много чего ещё сочиняли уличные торговки и кумушки, стиравшие бельё в каналах, про тихий, дремлющий на солнце дом и его владельца.

Это случилось в конце мая, прохладным утром после ночной грозы. В тупике, где с одной стороны тянулись ввысь словно исхудавшие доходные дома, а с другой проходила глухая стена казарм, застучали кирки и молотки: ломали стену сада. Собравшийся поглазеть на работу каменщиков народ увидел, как в прежней высокой стене появилась дыра, затем её превратили в арку, а после в арку подвесили ажурную кованую калитку. И причудливый узор из заморских цветов и птиц в самом центре этой калитки сплетался в одно-единственное понятное горожанам слово: «Входи».
Минула неделя, за ней вторая. Никто не распахнул калитку, хотя, случалось, прохожие теснились у неё, заглядывая сквозь узор в ухоженный сад. Даже уличные мальчишки, забегавшие в переулок и достаточно смелые, чтобы вскарабкиваться по водостоку на карниз второго этажа казармы, не рисковали сунуться в сад. Но всё когда-то бывает в первый раз.
Воскресным днём, когда горожане, только-только вернувшись из церквей, предавались послеобеденному отдыху, в переулок резвым клубком меха выкатился маленький котёнок. За ним следом из ближайшего к калитке дома выбежала девочка, но поймать мяукающего разбойника ей не удалось. Похожий на хвостатую комету, лохматый котёнок промчался по переулку, протиснулся в сад и скрылся в траве.
Девочка замешкалась. Сначала она решила позвать отца, но потом подумала, что тот ни за что не побеспокоил бы знатного господина из дома по таким пустякам, как попавший в сад котёнок. «Придёт сам, а не придёт – найдём другого, в кошках недостатка нет». Мать могла бы робко постучать в двери дома, но ни за что бы не посмела ослушаться решения отца. А старший братец, увы, был далеко: он служил матросом и корабль их сейчас шёл по морям на другом конце света.
Котёнок мог выбраться и сам – но только вчера соседка сказывала, что сама видела, как ночью по саду метался страшный зверь, похожий на собаку и с горящими глазами. Тут же другая соседка подтвердила, что слыхала собачий вой как-то в полнолуние. Девочка не боялась собак, но знала, что маленького котёнка пёс мог запросто задавить просто играя. А если тот не вернётся до ночи и в сад выйдет не собака, а зверь с горящими глазами, которого прислали в дом демоны…
Калитка не скрипнула – петли были хорошо смазаны. И трава не выдала робких шагов маленьких ног. Тихонько подзывая котёнка, девочка заходила всё дальше и дальше в сад. Скрылась за подстриженными кустами калитка, на дорожке играли причудливые тени от ив, ветерок шевелил цветы и доносил их чудесный аромат.
Девочка прежде бывала в садах – по праздникам многие горожане, заплатив привратникам, проходили во владения богатых семейств. Но в тех садах повсюду стояли строгие лакеи в ливреях, нельзя было наступать на траву лужаек, срывать цветы, бегать, шуметь, и ещё много всякого «нельзя» в них было. В маленькой комнатке мансарды, где жила девочка, на подоконнике в длинном горшке росли герани, но здесь от множества пёстрых цветов разбегались глаза. И нигде не было ни единого лакея, который бы окриком одёрнул дерзнувшего ступить на священную траву посетителя.
Зато на скамейке, стоявшей у дорожки, сидел мужчина в потрёпанной куртке лодочника и забавной красной шапочке с чёрной кисточкой. В руках у него была длинная веточка ивы, которой он играл с прыгавшим у его ног котёнком, а в усах мужчины, делавших его самого чем-то похожим на кота, пряталась улыбка. Услышав шорох гравия на дорожке, он поднял глаза и увидел девочку. Та смущённо поклонилась, как учила её мать.
- Здравствуйте, господин.
- Здравствуй. Это твой котёнок?
- Да… – девочка робко оглянулась, словно надеясь увидеть калитку, родной переулок за ней, и набраться храбрости в этой картинке. – Простите, он пробрался в сад, я хотела его поймать, но не успела… У меня есть монетка! – внезапно вспомнила она.
- Какая монетка? – мужчина удивлённо вскинул брови.
- Маленькая, с корабликом. Вот такого цвета, – девочка показала на крышу дома, где медные листы как раз горели в жарких лучах солнца. К её изумлению, мужчина вдруг начал хохотать, да так заразительно, что девочка сама улыбнулась, а вся робость куда-то подевалась.
- За что же ты хочешь заплатить? – спросил он, справившись со смехом.
- За вход в сад. Так ведь положено? – неуверенно замерла она, сообразив, что, должно быть, одной монетки будет мало.
- Оставь этот карлино себе, малышка, – улыбнулся мужчина. – Ты умеешь читать?
- Нет, господин. Мне идти в школу только осенью…
- Ах, вот оно что… Там, на калитке, написано «Входи».
- Да, господин. Я знаю, об этом говорили все в нашем доме.
- Но там ведь не написано «Плати», – мужчина потянулся к стоявшему у его ног деревянному ведёрку, достал оттуда ещё одну веточку и снова принялся играть с котёнком. – Хозяин этого дома и сада велел открыть его для всех и не брать никакой платы. Пусть здесь играют дети, гуляют взрослые. Кому нужна красота садов, если никто не может ей любоваться? А я не господин, малышка. Я просто здешний садовник.
Девочка слушала внимательно, глядя, как котёнок раз за разом подкрадывается к ивовому прутику и бросается на него, словно на настоящую мышь. Потом котёнок упал на спину и подставил своё пушистое пузо, требуя, чтобы его почесали. Мужчина со смехом принялся расчёсывать спутавшуюся серую шерсть. Наконец, котёнку это надоело, он вскочил и в один прыжок скрылся в траве. Мужчина встал со скамейки.
- Идём, я покажу тебе сад. А за котёнка не бойся – здесь нет ни больших котов, ни собак, и в канал он не свалится – в водосточных трубах всюду стоят решётки. Да и в калитку не убежит. Думаю, его интересуют бабочки на лужайке.

Вскоре весть о том, что чудак из дома открыл сад для всех, и не берёт за посещение никакой платы, облетела Город. Сюда приходили даже с дальних окраин – сначала из любопытства, а потом чтобы провести вечер под тенистыми ивами, прогуляться по мягким лужайкам или нарвать букет к празднику. Жители тупичка, куда выходила кованая калитка, гордо говорили: «Наш сад!» и следили за тем, чтобы никто не смел творить здесь дурного. Пытавшихся нарвать охапку цветов, чтобы потом продать их на рынке, или ломавших ветви деревьев попросту в другой раз не пускали в сад. А сорвиголов, желающих поспорить с горожанами из тупичка, в котором жили семьи матросов, лодочников и канатчиков, не находилось.
Месяц пролетал за месяцем, и из плавания вернулся брат той самой девочки, что первой открыла для горожан сад. Пока корабль стоял в порту, а крепкие широкоплечие грузчики таскали с него и на него тюки с товарами и припасами, моряки, получившие несколько недель отпуска, разошлись по домам. Но кроме семьи парня из дальних странствий ждал ещё кое-кто – дочь каменщика, чья семья жила в соседнем переулке. Теперь у молодого моряка было достаточно денег, чтобы сыграть свадьбу, и на следующий же день он отправил к невесте сватов. А под вечер, когда Город стих и почти заснул, влюблённые пришли в сад.
Они медленно дошли до старого дуба в центре лужайки, говоря друг другу всё те же слова, что сотни лет тысячи людей говорят друг другу, когда их сердца наполняют тепло и нежность настоящей любви. Эти тихие обещания и признания, клятвы и поцелуи связывают двоих крепче любого волшебства – и даже крепче тех громко сказанных перед всеми слов, которые принято произносить у алтаря.
- Знаешь, – молодой моряк задумчиво посмотрел на дуб. – Есть за морем народ, и у этого народа старинная традиция. Когда жених и невеста хотят стать мужем и женой, они вместе сажают оливу, и на самую вершину её надевают кольцо или тонкую цепочку. Оливы живут веками, год за годом металл врастает в кору, и считается у них, что чем крепче любовь – тем дольше будет жизнь этой оливы, в сердце которой влюблённые спрятали свою клятву. Есть у этого народа и храмы вроде наших, но ещё до венчания все пары нерушимо соблюдают этот закон, который старше, чем могут упомнить любые летописцы. Давай и мы поступим так же?
- Где же ты сейчас найдёшь здесь оливу? – улыбнулась девушка.
- Подойдёт и этот дуб, – не растерялся парень. – Из дуба строят надёжные корабли, так почему бы ему не быть деревом моряков. Вон там, в развилке, я вижу дупло. А вот у меня есть цепочка от ладанки, которую мать давала мне в плавание. Хоть это и простая медь, но для меня она дороже золота.
- Постой, я тоже хочу оставить что-то. Вот браслет, отец купил мне его на ярмарке. Это стекло, а не драгоценные камни, но они со мной с самого детства.
Дары легли в дупло старого дуба, а когда влюблённые ушли, со скамейки, укрытой тенью дерева, поднялся садовник. Тихо обошёл он лужайку, сунул руку в дупло, нащупал там цепочку и браслет, и произнёс задумчиво и чуть печально:
- Да будет так.
Неделю спустя в самый разгар весёлой свадьбы в переулке появился слуга в богатой ливрее. Он торжественно пронёс среди притихших гостей, сидящих за столами, маленький ларец, и поставил его перед новобрачными.
- Подарок от хозяина, – вот и всё, что он сказал, прежде чем с поклоном удалиться.
Молодой моряк открыл ларец. На синем бархате, похожем на морские волны, давшие Городу его славу и богатство, лежали цепочка из чистого золота и браслет из рубинов.

Часы на городской ратуше считали круг за кругом и год за годом. Не единожды к старому дубу приходили пары, решившие связать навсегда свои жизни, и не единожды на свадьбах появлялся всё тот же слуга с ларцом, преподнося удивлённым новобрачным дары, похожие на те, что они оставили в дупле. Только не было случая, чтобы пришедшие в сад с корыстью получили в ответ хоть один медный карлино. Это лишь посеяло новые сплетни и домыслы, но никто так ни разу и не увидел ни таинственного хозяина сада, ни дарителя, посылавшего новобрачным ларцы.
Однажды в феврале, когда близился карнавал, на Город налетела буря. Ветер рвал ставни, стучал ими о стены, волны захлёстывали причалы и разбивали в щепки оставленные лодки. Даже большие корабли в гавани подняли якоря и ушли подальше от берега, боясь, что их выбросит на камни. Когда гроза отбушевала и ушла, оказалось, что дуб в саду упал под ударами дождя и ветра. Старый гигант, изломанный и растерзанный, распростёрся на лужайке, а вокруг него в траве поблёскивали все те дары, что приносили сюда ночами влюблённые пары.
Тогда сад в первый и единственный раз закрылся для посетителей. День за днём люди, постояв у запертой калитки, уходили восвояси. В маленьком тупичке жители растерянно переговаривались, не зная, откроется ли сад снова. Может быть, это была лишь прихоть хозяина? Кто знает этих вельмож… Но если прихоть, то почему она длилась так долго? А дуб – ну, что ж, дуб, его не вернуть, но и без дуба сад прекрасен…

Спустя шесть или семь недель в порт вошёл корабль под незнакомым флагом: алым, как кровь, и серо-зелёным, как листва оливы. Он прошёл по каналам до самого дома, где и встал на якорь у пристани. С его борта усатые суровые люди в расшитых камзолах, больше похожих на восточные халаты, в пёстрых кушаках, с саблями и пистолетами у пояса, сгрузили огромный ящик – такой большой, что он не поместился в трюм и потому занимал почти всю палубу от мачты до мачты. Этот ящик с большим трудом подняли над стеной и опустили в саду. И снова всё замерло.
Горожане сгорали от любопытства, пытаясь понять, что же всё это значило – но и у калитки из переулка, и на ступенях, вёдших к парадным дверям дома, стояли молчаливые усатые стражи, переговаривавшиеся друг с другом на чужом для Города языке и не пропускавшие никого. Градоначальник с советниками поднялись на борт корабля, но что они там узнали, так и осталось загадкой. Кораблю же было разрешено по-прежнему стоять на якоре в канале у дома.

Прошло ещё семь дней, и ранним утром жители тупичка проснулись от протяжных печальных ударов колокола на ближайшей церкви. Ему ответил другой, третий, и вскоре над всем Городом повис мерный плачущий гул. И тут все увидели: калитка в сад впервые за долгое время была распахнута.
Люди нерешительно заглянули внутрь. На месте старого дуба посреди лужайки росло стройное оливковое дерево, которому никак нельзя было дать меньше трёх-четырёх десятков лет. На каждой ветви его висели, где кольцо, где цепочка, браслет или серёжка, маленькое зеркальце или ладанка – всё то, что за годы подарили влюблённые старому дубу, сохранившему их клятвы. Среди горожан было немало тех, кто когда-то приходил сюда тихой ночью, и теперь мужья с жёнами перешёптывались, указывая на узнанную вещицу: помнишь, это ведь…
А под сенью гибких молодых ветвей стояла мраморная гробница с открытой крышкой. У зеленоватой стенки в её глубине можно было разглядеть очертания гроба, и рядом – пустое место для ещё одного.
На крыльце, ведущем в сад, распахнулись двери. Под аркой появилась и принялась медленно спускаться в сад печальная процессия. Впереди шагал седовласый капитан чужеземного корабля, с лицом, пересечённым тремя шрамами, будто от удара когтистой лапы. За ним шестеро крепких усачей-моряков несли открытый гроб, в котором лежал белый, как лунь, старик-садовник. И последний из слуг дома, то и дело вытирая бежавшие по щекам слёзы, шёл вслед за ними.
Процессия обогнула лужайку, чужие моряки поставили гроб на край гробницы, и седой капитан обвёл взглядом сгрудившихся вокруг горожан. Затем он обернулся к покоящемуся в гробу садовнику и заговорил, хотя и с сильным акцентом, но на местном языке, чтобы его могли понять остальные.
- Прости, названный брат, я опоздал. Шторм не пускал меня. Он бушевал как в ту ночь, когда мы ворвались в крепость проклятого паши. Мне слышались вопли его воинов в вое ветра. И я пообещал убить его ещё раз – за мою сестру и за тебя. Но я всё равно опоздал. Ваша олива здесь и моя родная кровь, та, кого ты любил больше жизни, теперь всегда будет рядом с тобой. Прощай, названный брат.
Моряки в пёстрых камзолах, подпоясанных кушаками, закрыли гроб и опустили его в гробницу. Тяжёлая крышка зеленоватого мрамора скрыла оба печальных силуэта в глубине, и лишь после этого стоявший молча, опустив голову, капитан обернулся к горожанам.
- Он оставил вам этот сад и этот дом. Всем вам. И ещё… – капитан словно подбирал слова незнакомого языка. – В последней воле мой названный брат просит, чтобы та, что искала здесь котёнка, в день своей свадьбы посадила с мужем новый дуб в этом саду.

@настроение: Задумчивое

URL
Комментарии
2014-09-08 в 16:26 

Сердечно
верю в мир, секс, любовь и спорт. люблю Мужа и дочь.
так трогательно написано. я даже всплакнула в конце :weep:

2014-09-19 в 23:17 

Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
:shy:

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Записки профессора Мориарти

главная