Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
02:08 

«В канун каникул»

Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Изначально планировалось, что к новогодним праздникам будет рассказана совсем другая сказка – и я все же попытаюсь это сделать чуть позже, в промежуток до Рождества – но этот сюжет, задуманный давным-давно, заслужил, чтобы его завершили первым. Меня, правда, немного смущает сменившаяся тематика моего блога, но дело в том, что в последнее время моими главными увлечениями стали путешествия и творчество. Поэтому на смену сказкам всё равно задумываются отчёты о поездках – к недосказанному ещё Киеву теперь добавились Стамбул и Белград – а вслед за ними смутно вырисовываются замыслы новых историй. Надеюсь, впрочем, что они всё-таки помогают кому-нибудь скоротать приятно вечер.

«Пенсне с изумрудными стеклами»

Если спуститься в низовья, к реке, где когда-то лепились один к одному на косогорах домишки Мокрой слободы, то в одном из тамошних сонных переулков можно отыскать старый двухэтажный дом. Фасадом он растянулся вдоль улицы, а тыльной стороной и боковой пристройкой выходит на застроенный сарайчиками и заваленный разной рухлядью дворик, отделенный от соседского сада добротным, но невысоким забором. Над забором, чуть не придавливая его к земле, склоняется половина разваленного молнией кряжистого тополя – все, что осталось в прежней слободе от Ляшского подворья, где жил когда-то колдун.

Правда, сам себя этот человек именовал магистром Игнациусом, мастером механики, алхимии и точных наук, но горожанам было не до тонких материй. С них хватало и того, что чужеземец – бывший, вопреки устоявшимся за подворьем прозвищем, не ляхом, а чистокровным баварцем – поселился в «недобром» доме. Потемневший от времени дубовый сруб с мелкими подслеповатыми окошками-бойницами, как говорили, доводился ровесником и острогу, который к моменту появления в городе магистра Игнациуса уже лет пятьдесят как был разобран из-за крайней ветхости, и древнему монастырю, маленькая колокольня которого дремала на солнышке по соседству с переулком. Охотников поселиться на пустовавшем подворье долго не находилось: сказывали, что, несмотря на близость святой обители, каждую последнюю пятницу месяца здесь справляют свой шабаш черти и ведьмы. Что на Ивана Купалу под большим тополем восседает сам Водяной из реки. Что стоило только кому-то войти в дом, как по закоулкам избы начинали шуршать то ли злыдни, то ли шишиги, а то ли и еще кто похуже.

Либо иноземец сам знался с бесами, либо местная нечисть была ему нипочем, но весной, когда на тополе появились первые листочки – серебристо-зеленые сверху и пушисто-белые снизу – магистр Игнациус приобрел в городской ратуше права на подворье и вскоре в старом доме обосновался новый жилец. В главное здание подводу за подводой целую неделю возили разномастные тюки и коробки, а в приземистом флигеле, медленно враставшем в землю в углу сада, поселилась супружеская пара, которая должна была присматривать за хозяйством. Вездесущим кумушкам понадобилось совсем немного времени, чтобы прознать о разноцветных огоньках в окошках дома и странных звуках, доносившихся то ли из него, то ли из подвалов под ним. А уж вонючий дым, порой начинавший валить из трубы, на собственных носах прочувствовали все в слободе.

Старое подворье обрастало новыми слухами и сплетнями, но магистра Игнациуса такое положение дел волновало мало. В иных краях можно было бы опасаться, что научные штудии в один прекрасный день прервет неожиданный визит фанатичных церковников или городской стражи. Но здесь, как он прекрасно знал по опыту, боязнь перед новым и неизвестным уживалась в обывателях с поразительной практичностью, и отношение к людям его профессии определялось простой формулой: ежели от ведуна может быть прок, то пущай живет, токмо чтоб не вредительствовал. В свою очередь мастер механики и алхимии в тех случаях, когда ему доводилось бывать в городе, только что не лучился вежливостью и обходительностью. Быстро выучив язык – хотя до конца жизни так и не избавившись от легкого акцента – он постепенно расположил к себе горожан, а ближайшие соседи даже стали испытывать нечто вроде гордости: ведь не где-нибудь, а именно у них в слободе поселился такой ученый человек!

Впрочем, при всем при том магистр никогда не принимал у себя гостей, предпочитая беседовать с нечастыми визитерами прямо на крыльце или в сенях. Минуло лет пятнадцать или двадцать после того, как он поселился на старом подворье – и горожане стали все реже встречать на улицах знакомую сухощавую фигуру в коричневом камзоле, с козлиной бородкой на вытянутом, скуластом лице и в неизменном пенсне с изумрудными стеклами на кончике острого носа. Большую часть времени магистр Игнациус теперь проводил дома, завесив все окошки так, что снаружи было невозможно разобрать, что творится внутри, а из дома наружу не проникало ни лучика света. Вонючий дым из трубы исчез, как и странные, будто приглушенные толщей земли звуки, и даже пожилая супружеская пара, неизменные слуги баварца, случалось, целыми днями не видели хозяина, согласно его распоряжениям оставляя готовые завтраки, обеды и ужины на столике в сенях.

Так продолжалось год или два, до памятной грозы, налетевшей на город в середине мая. Природа разбушевалась над речным берегом, ближайшие к воде дома подтопило разливом, а иные и вовсе обрушились, подмытые быстро поднимавшейся водой. На холмах с крыш срывало черепицу и дранку, словно сумасшедшие звонили колокола во всех окрестных церквях, бесились лошади извозчиков в конюшнях, выли собаки, спрятавшись в будки, а коты, говорят, целую неделю после миновавшей грозы отказывались вылезать из-за печек. Горожанам тоже досталось изрядно – кого придавило упавшим деревом, кто утоп в половодье, а несколько домов и вовсе подожгло ударами молний. Сгорело и подворье: как позже установила следственная комиссия, молния попала в тополь рядом с домом, с дерева перекинулась на кровлю и, видимо, какая-то искра оказалась на чердаке, моментально запалив веками сушившуюся древесину. Магистр Игнациус, к тому времени – как посчитали чиновники из ратуши – спавший, сгорел вместе с домом, не почуяв вовремя запах дыма.

Правда, у старого слуги было на этот счет свое мнение. С его слов выходило, что дом вспыхнул сам по себе, разом и со всех концов, а молния ударила в тополь уже после, когда огонь разбушевался вовсю. Однако чиновники из ратуши только отмахнулись от таких показаний: слишком много было хлопот в пострадавшем от грозы городе, чтобы заниматься расследованием там, где и так все ясно. Согласно обнаруженному у нотариуса завещанию Игнациуса, все подворье в случае его кончины оставалось за супругами, и потому их предоставили самим себе – разбирать пепелище и спокойно доживать свой век в маленьком флигеле. От лаборатории магистра мало что уцелело: искореженные пламенем и упавшими балками металлические конструкции, бывшие когда-то приборами, несколько ящиков с разными химикалиями, извлеченные бывшим слугой из глубокого подпола. Да еще не понятно, каким чудом не тронутое пожаром пенсне с изумрудными стеклами, которое старик обнаружил под обвалившейся стеной той комнаты, что служила хозяину спальней. Скудные находки были вскоре проданы старьевщику, и город постепенно забыл про магистра Игнациуса.

* * *

В тихом уголке в самом центре города уже не узнать бывшую Ямскую слободу. Пропали дома и конюшни, когда-то смотревшие на заливные луга с высокого бугра. На месте прежних выпасов, подбиравшихся к самым городским стенам, пролегли новые широкие улицы, укрытые тенью каштанов и лип, с красивыми четырех и пятиэтажными домами. Там, где прежде от крепостных ворот начиналась неблизкая дорога на столицу, теперь над круто сбегающей с холма улочкой повис изящный ажурный мостик, и только старая церковь, пусть и побеленная наново, все еще помнит минувшие времена. Помнит она и трактир «Подкову», где завсегдатаями были почтари, ямщики и служилые из фельдъегерского корпуса, когда случалось им сопровождать по этапу какого-нибудь опасного из ссыльных каторжан.

Заведение держал и на кухне его царил дородный Остап, человек по натуре вспыльчивый, как порох, но вместе с тем добряк, когда речь заходила о детях или зверях. Городская босота всегда знала, что у Остапа можно разжиться то плюшкой, то пирожком, а то и миской супа. Пока половые в других заведениях гоняли беспризорников, не без основания полагая, что те ищут возможности что-нибудь стащить, в «Подкове» можно было забыть на столе кошелек, вернуться через сутки – и обнаружить пропажу ровно на том же самом месте, не опустевшей ни на копейку. Не случалось никогда у Остапа и драк: по двору вечно шастала целая стая прикормленных трактирщиком здоровенных псов, способных умерить пыл даже самого рьяного бузотера.

«Подкова», словно оправдывая одно из значений имени своего хозяина, на ногах стояла твердо – но, вопреки другому значению, отнюдь не процветала. Растущему городу было все теснее в старых стенах, да и граница, когда-то проходившая в опасной близости от бывшей крепости, давным-давно отодвинулась на много километров. В городской ратуше год за годом обсуждались планы «генерального строительства», чертились схемы новых улиц, анфилады зданий, и дело стопорилось лишь на деньгах – которые, как водится, пытались получить от самих же горожан дополнительными поборами и налогами. Платил их и Остап, просиживая вечера при свечах над бухгалтерскими книгами, сводя дебет с кредитом и пытаясь отложить каждую заработанную копеечку впрок: грезился нестарому еще трактирщику добротный дом, супруга и ватага ребятишек. Месяцы и годы над колонками цифр и у кухонной печи давали себя знать, постепенно зрение у Остапа стало уже не то, что раньше – и однажды, когда полученное от сестры письмо рассыпалось в мелкий нечитаемый бисер буковок, он все же решил купить очки.

Аптек в то время в городе было три. Трактирщик заглянул в одну, в другую, ужаснулся ценам в витринах с разной оптикой, и отправился в третью. Выслушав клиента, который с вздохами и ахами только что изучал новенькие оправы и линзы, аптекарь подобострастно улыбнулся и спросил:
- Не желаете-с взглянуть на второсортный товар-с?
После чего выставил перед Остапом объемистый ящик, наполненный доверху разномастными очками, пенсне, лорнетами и моноклями, явно побывавшими – некоторые так и неоднократно – в употреблении.
- Старьевщики доставляют-с. Зато не дороже гривенника-с! На особо поношенные экземпляры – скидки-с!
Большая часть «второсортного товара» представляла собой откровенный хлам: пустые погнутые оправы, треснувшие или давно вывалившиеся стекла, отломанные дужки. Трактирщик копался в ящике, выбирая более-менее целые экземпляры и примеривая их на себя, но на крупном мясистом носу мало, что могло зацепиться прочно, а из того, что могло – ни одни очки не подошли своими линзами. Наконец, почти на самом дне в руки Остапу попалось потертое пенсне с простой металлической оправой и изумрудно-зелеными стеклами. Колечко для цепочки пустовало, зато кожаные накладки под переносицу, потемневшие и лоснящиеся от времени и частой носки, были на месте. Трактирщик примерил находку и, посмотрев на письмо сестры, взятое с собой «для пробы», с удивлением обнаружил, что теперь легко разбирает ее мелкий почерк. Даже две или три мелких помарки на конце букв, оставленные растекшимися чернилами и сразу же аккуратно удаленные промокательной бумагой, стали прекрасно видны.
- Беру эти.
- Прекрасный выбор-с! – аптекарь достал из-под прилавка небольшую коробочку и уложил в нее покупку. – Признаться, уже и не помню-с, как долго у меня это пенсне, но сами видите-с – превосходная работа, неподвластна годам-с! С вас гривенник, как и уговорено-с.
Трактирщик расплатился, не торгуясь, и даже подумал про себя, уж не продешевил ли хозяин аптеки, назвав впопыхах чересчур низкую цену – просто потому, видимо, что забыл о качественном товаре, затесавшемся среди прочей рухляди.

Спустя несколько лет город все же выплеснулся за кольцо прежних стен, которые снесли ради прокладки широких, на заграничный манер, бульваров. В сторону столицы потянулись новые улицы – «першпективы»; на косогоре прежней Ямской слободы вместо кривых проходов и стиснутых заборами лесенок появились ровные, мощеные камнем переулки. Выпасы отступили далеко за новую границу кварталов, туда, где еще во времена стоявшего на месте города острога была таможенная застава. На смену прежним избам и конюшням ямщиков пришли элегантные дома, в квартирах которых было даже чудо из чудес – новомодные плитки, работавшие на газу.

В отличие от многих соседей, Остап не продал ни трактира, ни участка земли под ним, который достался ему по наследству от отца и деда. Вместо этого он на свои накопления приобрел еще один участок и открыл второй трактир на окраине, рядом с только что построенной станцией почтовых дилижансов. Будто предвидел, что минует всего каких-то тридцать лет, и там же появится городской вокзал, и железные кони окончательно вытеснят из почтовой и грузовой службы коней живых. Затем старую свою «Подкову» предложил в качестве вступительного взноса одному из строительных товариществ, возводивших кварталы на только что проложенных улицах. Капитал Остапа вырос в разы, и вскоре он обзавелся собственным рестораном в престижном месте на бульваре, и уже не стоял на кухне, как прежде, а только распоряжался выписанными из-за границы поварами, да с улыбкой и поклонами встречал самых почетных гостей.

Но не было больше прикормленных беспородных псов, верно охранявших добротное, на века когда-то строившееся здание ямского трактира. Не было беспризорников, получавших из рук повара пирожки и плюшки, и любивших безмерно человека, который один из немногих во всем городе с добротой относился к уличным мальчишкам. Не стало и самих пирожков, каш, плюшек, квасов – в модной ресторации теперь подавали блюда на чужеземный манер, а ямщиков, почтарей и фельдъегерей сменила утонченная публика с бульвара, которую Остап хоть и встречал с широкой улыбкой и поклонами, но не знал по именам, как прежних своих гостей. Да и сам бывший трактирщик изменился: чем лучше шли у него дела, тем прижимистей и склочней он становился, гонял почем зря поварят, то и дело задавал трепку официантам, и всякий раз часами пересчитывал выручку, выискивая, не украли ли у него работники хоть одну копейку. Жил он теперь в роскошных апартаментах в самом центре города, обставленных дорогой мебелью и разными антикварными безделушками, но совершенно один, не принимая у себя никогда никаких гостей и совершенно прекратив знаться с родственниками. Прежняя мечта о доме, женитьбе, детишках растаяла и забылась, словно предрассветный туман над рекой.

Коротким был взлет Остапа, и таким же коротким оказалось падение. Обедавший в ресторации глава городской думы поперхнулся, покраснел, начал задыхаться, забился в судорогах – да и отдал Богу душу. Вызванный на место происшествия врач установил причину смерти: отравление цианидом. Суд принял во внимание, что за полгода до случившегося именно убиенный принял все меры, чтобы не позволить ресторатору купить участок под еще одно заведение, на набережной – землю ту глава, как выяснилось позже, прочил своему племяннику. Следователи пришли к выводу, что имелись и мотив, и возможность убийства. Несмотря на клятвенные заверения Остапа в собственной невиновности и даже незнании, откуда бы мог в осетрине с хреном оказаться яд, приговор был неумолим: бывшего трактирщика повесили прохладным майским утром во дворе городской тюрьмы, а имущество его конфисковали в пользу казны, пустив с молотка все, что только могло быть продано.

* * *

- Любопытная вещица, не находишь?
- Mon chéri, это же какой-то хлам! Bon Dieu, ну чем вам не угодила папиросница? Или вот, прелестное пресс-папье, прекрасно подойдет для вашего кабинета.
- Красное дерево, серебро. Работа Льюиса, мадам. Лондон, середина прошлого века.
Антиквар почтительно выжидал, пока его клиенты определятся с выбором. Женщина – молодая, изящная, высокая, одетая по последней моде в твидовую полосатую бело-синюю юбку, жакет и шляпку, напоминавшую старинные треуголки – мимолетно рассеянно улыбнулась на реплику хозяина магазина и, отчаявшись переубедить своего спутника, отошла к стеллажу, сплошь заставленному фарфоровыми статуэтками. Мужчина – заметно старше нее, в строгом костюме, гладко выбритый и благоухающий дорогим одеколоном – тем временем задумчиво вертел в руках пенсне с изумрудными стеклами в скромной металлической оправе, к колечку которой была прикреплена выглядевшая совершенно неуместной массивная золотая цепочка с целой коллекцией брелоков.
- Конец прошлого века, мсье. Работа неизвестного мастера, скорее всего, местная.
- Оправа выглядит старше, - сухо заметил покупатель. Антиквар на мгновение смутился, но быстро вернул себе самообладание:
- Совершенно верно. Я говорил о цепочке и брелоках. Оправа идентификации не поддается, однако, по ряду признаков – в частности, форма, манера огранки линз, способ крепления накладок – можно предположить начало позапрошлого века.
- Триста лет?
- Не менее, мсье. Есть интересная особенность, взгляните.
Хозяин магазина подал покупателю мощную лупу и, перевернув пенсне, указал пальцем на дужку переносицы с тыльной стороны. Крохотными буковками – без увеличительного стекла они скорее напоминали случайные царапины – там была выполнена надпись: «pr.d.st is f.c.t».
- Латынь?
- Полагаю, крылатое изречение. Возможно, версия цитаты из «Медеи»: «Cui prodest scelus is fecit».
- «Кому выгодно зло, тот и совершил».
- Именно.
Мужчина скептически приподнял вверх правую бровь, и антиквар обозначил в уголках губ понимающую улыбку сообщника:
- Я уже отметил, что идентификации оправа не поддается, поэтому не берусь судить, какой смысл в данном случае вкладывался в гравировку. Возможно, что и никакого – просто автограф изготовителя, шутка любителя эффектных деталей.
- Положительно, любопытная вещица…
- Mon chéri, может быть, мы уже пойдем? Взгляни. Думаю, он будет чудесно смотреться на столике в гостиной, – женщина держала в руках фарфорового бульдога со скучающим взглядом. Мужчина повернулся к хозяину магазина:
- Мы возьмем это. И это, - пенсне легло на прилавок рядом со статуэткой.

Большой дом архитектора на восточном склоне Игнатовой горы, возле «парадного» спуска к реке, хорошо знали в городе. Окруженный ухоженным садом, выстроенный совсем недавно в непривычном для горожан стиле модерн на месте угловатого и приземистого купеческого особняка, он казался легким, словно парил над землей. Большие французские окна на первом этаже с фасада открывались в сад, летом даря жильцам приятную прохладу, а с обратной стороны дома выходили на широкую террасу, круто обрывавшуюся к соседним домам далеко внизу. Отсюда открывался прекрасный вид на реку, заливные луга на другом берегу и маленькую деревушку, теснившуюся к стенам старого монастыря – младшего брата обители, расположенной в нескольких кварталах от архитекторской усадьбы, в низовьях.

Виссарион Кириллович, женившийся поздно, души не чаял в молодой супруге. Красавица мечтала о балах – и архитектор давал их каждый месяц, и не отклонял ни одного приглашения, хотя был не охотник до таких развлечений. Жена желала отдыхать на водах за границей – и Виссарион Кириллович оплачивал сезоны в лучших санаториях. Собственная конюшня в дополнение к двум автомобилям, полный штат прислуги, покупки и подарки… Такой образ жизни требовал денег, и потому архитектор брался за любую работу, отчаянно балансируя между желанием создавать в городе нечто красивое, наподобие своей усадьбы – и отсутствием финансов. Визит в антикварную лавку пришелся на ту пору, когда его карьера, неспешная, но стабильная, вдруг резко пошла в гору, став по провинциальным меркам просто блестящей. Создав великолепный ансамбль нового вокзала, о котором позже во время проезда через город похвально отозвался сам государь император, Виссарион Кириллович затем разработал прекрасную панораму городских набережных, прежде облагороженных лишь в отдельных местах. Наконец, как-то зимой курьер доставил ему из ратуши официальный пакет: приглашение приняться за проект нового здания городской думы, которое должно было стать лучшим из творений мастера.

Два года на стройке кипела работа, и сам архитектор, не боясь перемазать изящный костюм в известке и кирпичной пыли, постоянно контролировал ход проекта, то вскарабкиваясь на леса к плотникам, то склоняясь в маленькой конторке на краю огороженного под стройку участка над планами, вечно в своем потертом пенсне с изумрудными стеклами, сосредоточенный, не упускающий ни одной детали. Чем ближе было завершение строительства, тем нервознее и резче становился Виссарион Кириллович – сказывалась огромная ответственность и за сам проект, и за потраченные казенные средства. Наконец, в начале мая новое здание городской думы, причудливый сплав неоготики, классицизма и барокко, распахнуло свои двери – и погубило своего творца.

Стеклянный купол, перекрывавший просторный центральный зал, обрушился на следующее утро после торжественного открытия. По счастью, в ранний час в зале никого не было, но происшествие стало настоящим скандалом для живущего размеренной провинциальной жизнью города. Вину, разумеется, возложили на архитектора и подрядчиков, из столицы со дня на день ожидалась специальная комиссия, которая должна была расследовать действия Виссариона Кирилловича и расход выделенных финансов, а тем временем усадьба архитектора вмиг опустела. Те, кто еще вчера веселились на балах и беседовали на террасе с видом на руку, теперь чурались гостеприимного дома, словно зачумленного. Усадьба печально затихла, через распахнутые по случаю майской жары французские окна не было видно ни хозяев, ни слуг, и только в дальнем углу сада, рядом с флигелем садовника, вдовца Архипа, играла его маленькая дочка, высаживая на выделенном ей отцом клочке земли свои любимые фиалки.

Архип же и услышал первым выстрел, поднял тревогу. Виссариона Кирилловича, поседевшего и осунувшегося за последние дни, нашли в угловой комнате второго этажа, служившей кабинетом, у распахнутого окна – словно архитектор перед тем, как спустить курок, в последний раз любовался красотой реки, заливных лугов, деревеньки, монастыря и старых городских кварталов, теснившихся по холмам. На следующий день в живой изгороди под окнами кабинета все тот же Архип обнаружил запутавшееся в густых ветках пенсне с изумрудными стеклами. Садовник отнес находку хозяйке, но вдова, которой эта покупка не пришлась по вкусу еще в лавке антиквара, велела выбросить «стекляшку». Долго вертел Архип пенсне в загрубелых от работы ладонях, но так и не осмелился выкинуть, оставил у себя как память о покойном хозяине.

Выдержав положенный год траура, молодая хозяйка вскоре вновь вышла замуж, продала усадьбу и уехала жить в столицу. Новый владелец, горячий поклонник роз и большой любитель состязаний, сразу же начал перемены в саду, задумав привить в городе моду на сельскохозяйственные выставки, и втайне надеясь блистать на них собственным садом и коллекцией. Заботами умелых рук Архипа усадьба день ото дня превращалась в великолепный розарий, в помощь мастеру наняли одного за другим четырех учеников, а все свободные клочки земли отвели либо под розы, либо под скульптуры – хозяин без конца выписывал из-за границы античные статуи. Однако те, кто водил знакомство с садовником, отмечали, что, несмотря на чудесный сад, сам Архип словно увядал. Водрузив на нос пенсне с изумрудными стеклами – в последнее время он начал жаловаться на зрение, а через наследство покойного архитектора все предметы виделись садовнику прекрасно и четко – Архип ворчал на подмастерьев, то и дело пуская в ход розги при любой провинности учеников, и в своем флигеле появлялся теперь лишь чтобы заночевать, оставив дочку на попечении горничных и кухарок.

В начале мая хозяин привез новые сорта роз и велел непременно отыскать под них место. Прикинув так и эдак, садовник распорядился – и подмастерья принялись за грядку с фиалками. Скромные цветочки, любимцы девочки, были вырваны и сложены в тачку, откуда путь им лежал на компостную кучу, а вместо них утвердились высокие пышные кусты редкого полосатого сорта из страны галлов. Архип был тут же, косился на заходившую над городом фиолетовую грозовую тучу, присматривал сквозь пенсне за работой, покрикивал на учеников, чтобы поспешали – и потому не услышал тихих шагов дочки. Не слышал он и того, как остановилась она позади отца, глядя на разорённую грядку и поникшие фиалки в приземистой тачке. Не слышал, как покатились по лицу девочки слезы – но когда обернулся, чтобы взять из груды инструментов секатор и лично подправить высаженные кусты, встретился с дочкой глазами. Встретился и замер, глядя, как та молча разворачивается и уходит в их маленький флигель.

Мальчишки-подмастерья после рассказывали, что садовник вдруг вздрогнул, словно его самого огрели кнутом. Сорвал с носа пенсне, снова надел, снова сорвал и принялся яростно тереть фартуком изумрудные стекла. Потом водрузил их обратно на переносицу, всмотрелся во флигель – и отшатнулся, будто хотел бежать прочь, и снова сорвал с носа пенсне, с выражением дикого ужаса уставившись на тусклую потертую металлическую оправу с безжизненными изумрудными стеклами. И вдруг с размаху бросил «стекляшки» о гранитную плитку дорожки, принялся топтать их, стараясь попадать тяжёлыми, подбитыми подковками каблуками – но, сколько ни бил Архип пенсне, сколько ни скакало оно по граниту дорожки, на вещице не появлялось ни царапины. Садовник заозирался, словно затравленный зверь, потом подскочил к помещенной в пробеле живой изгороди небольшой мраморной статуе, изображавшей пляшущего фавна – и, налегая на нее плечом, столкнул с постамента на дорожку. Фавн рухнул на плитку, голова статуи откололась и покатилась в сторону, на только что посаженные кусты роз, а попавшее между мрамором и гранитом пенсне с изумрудными стеклами, наконец, раскололось с громким хлопком. Словно не замечая учиненного разрушения, Архип с трудом сдвинул разбитую статую и извлек из-под нее погнутую, искореженную, внезапно поржавевшую так, что чуть не рассыпалась на части, оправу. Но сколько ни шарил вокруг, не нашел и кусочка изумрудных стекол – те исчезли без следа.

Долго тем вечером Архип выслушивал нотации от разъяренного хозяина за погубленные дорогие кусты и разбитую скульптуру. Гроза, собравшаяся было над городом, просыпалась мелким теплым грибным дождиком и ушла, растаяла за рекой. Уцелевшие розы ученики по распоряжению мастера пересадили в кадки и выставили на террасе, но еще глубоко за полночь на грядке у флигеля садовника светилась пара керосиновых ламп, и в их теплых пятнах света двигались две тени – большая, мужчины, и маленькая, девочки, высаживавших на прежнее место фиалки.

Утро следующего дня выдалось свежим, на чистый, умытый дождиком небосклон выкатилось веселое майское солнышко. На крохотном пятачке дорожки, делавшей поворот у самого порога садовничьего флигеля, дети прислуги играли в камушки. Архип, стоявший тут же в дверях и обдумывавший план новой теплицы, мельком взглянул на детскую забаву – и вдруг почувствовал, как сердце екнуло, пропустив удар, а дыхание перехватило, будто от захлестнувшей волны. В руках его дочки на мгновенье недобро блеснуло знакомым, изумрудным… Но тут солнце, взбиравшееся все выше, бросило еще один луч на дорожку, и осветило всего лишь осколок старой зеленой бутылки, упавший между цветных камушков.

@настроение: Новогоднее

URL
Комментарии
2015-12-29 в 03:51 

DaidreNord
Если что, я в каске
Comte le Chat, как красиво... Спасибо большое!

2015-12-29 в 06:32 

Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
DaidreNord
С наступающим! :)

URL
2015-12-29 в 07:38 

DaidreNord
Если что, я в каске
Comte le Chat, и Вас также!

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Записки профессора Мориарти

главная