Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Помните, как у Булгакова? «Праздничную полночь приятно немного и задержать». Закончить эту сказку непосредственно к Рождеству не получилось – хотя в Сочельник, думаю, она читалась бы еще ярче – но едва ли итог от небольшой задержки стал хуже. К тому же сейчас, когда началась первая обычная будничная неделя после долгих зимних каникул, почему бы не продлить себе ощущение праздника еще хоть чуть-чуть. В конце концов, даты не так уж важны, если речь заходит о том, чтобы сотворить хотя бы маленькую толику доброты и тепла.

«Дом «У двух сов»»

Первые лучики рассветного солнца всегда заглядывают на тихую улочку – поздороваться с Домом. Озорные блики любят затевать чехарду в больших полукруглых окнах мансарды с частым мелким переплетом, а если ночь выдалась туманной или накануне шел дождь – скакать по кованым завитушкам балконных перил и ажурных опор козырька над парадной дверью. Теплый золотистый свет, разливающийся над сонным Городом и предвещающий ему новый день, мягко касается потемневшего от времени красного кирпича стен, облупившейся краски на входной двери и оконных рамах, и двух маленьких каменных фигурок под самым карнизом крыши. В них еще и сейчас, хотя уже не так хорошо, как когда-то, угадываются очертания воробьиного сычика и совы-сплюшки.

Архитектор, построивший дом, в свое время заказал эти скульптуры у лучшего мастера в Городе, обязательным условием поставив, чтобы маленьких совок вырезали из местного, с рыжеватыми прожилками, песчаника. Большим шутником был этот архитектор: дома, взбиравшиеся по крутому подъему холма, плотно смыкались друг с другом стенами – а его Дом обосновался сам по себе, окруженный хоть и скромным, но садиком. Все соседские палисадники устремлялись в небо острыми металлическими пиками заборов – а его заборчик поверху изгибался, словно огромная арфа, и снизу по гладким, без пик штырькам карабкался дикий виноград. На крышах домов вокруг торчали мелкие слуховые окошки – а его мансарда под высокой крышей была такой же светлой, как какая-нибудь бальная зала.

В ту пору по мощеным булыжником улицам еще разъезжали запряженные парами и четверками коней экипажи, над тротуарами таинственно мерцали газовые фонари, и джентльмены непременно вставали, когда леди входили или выходили из комнаты. Выбранное архитектором место находилось чуть в стороне от шумных и людных центральных улиц, в кварталах, где селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники. Здесь над черепичными крышами, узенькими проулками и засаженными сиренью палисадниками поднималась белая колоколенка старой церкви, по утрам из соседней булочной разносился запах свежего хлеба, а сырыми осенними вечерами – запах крепкого табака, который курил квартальный в своей будочке на углу.

Краска и побелка едва-едва высохли, когда архитектор въехал в новое жилье со всеми своими слугами и домочадцами. Дом «У двух сов» ожил, наполнился голосами, шагами; ароматами супов и пирогов с румяной корочкой, доносившимися из кухни; запахами бумаги, чернил и чая с корицей из хозяйского кабинета, который одновременно служил и библиотекой; тонкими нотками французских духов, так любимых женой архитектора. В новогодние праздники к этому добавлялись смолистый, ни с чем не сравнимый дух рождественской ели – и мандаринов, которые ребятня вечно таскала из кладовой к себе наверх, в детские комнаты в мансарде.

Иногда мандариновые корочки, забытые на подоконнике, забирал расшалившийся домовой, и спустя много дней, порой даже в разгар весны, их находили то в шкафах позади книг, то в шляпных коробках на антресолях, а то на чердаке, возле маленького слухового оконца. Здесь, под самым коньком крыши, по заверению детей, по ночам любили сиживать домовой и полосатый вальяжный кот Боцман. Архитектор и его жена считали эти рассказы простыми фантазиями, зато кухарка Марфа Алексеевна, властвовавшая на кухне, относилась к ним с полной серьезностью – ведь никто иной, как она сама перевезла в старом потрепанном венике домового из их прежней усадьбы в новый Дом.

* * *

Год убегал за годом, мир менялся. Пароходы, казавшиеся диковинкой, когда архитектор был еще молодым, научились пересекать океаны; телеграфные кабели связали друг с другом континенты, сделав самые отдаленные уголки планеты неожиданно близкими. Дом давно потерял лоск, которым так любят хвалиться друг перед другом только что построенные здания, зато взамен получил нечто большее. В тихом поскрипывании половиц слышались истории минувших лет, в кирпичную кладку стен навсегда впитались аппетитные запахи кухни, на запылившемся чердаке поселились голуби, которых время от времени лениво гонял четвертый или пятый потомок полосатого Боцмана. Маленькие совы из песчаника потемнели от дождей и солнца, вьюг и туманов, но все так же внимательно разглядывали из-под карниза прохожих.

Дом обрастал воспоминаниями, легендами, своими героями, победами и неудачами. Его стены помнили, как младший сын архитектора, вопреки родительской воле оставив учебу в университете, подался в армию – и спустя много лет вернулся на тихую улочку полковником, героем двух войн с османами. Как одна из дочерей вышла замуж за скромного, болезненного вида юношу с приятными манерами, которому суждено было стать одним из величайших поэтов своей эпохи. Как внук архитектора, выбравший карьеру инженера, вписал свое имя в историю, участвуя в масштабном строительстве железных дорог, которые перепоясали всю страну. Впрочем, Дом помнил и многое другое. Как тот же младший сын любил, когда мать читала ему на ночь книжки про злых пиратов, храбрых рыцарей и прекрасных восточных принцесс. Как дочка, не сдав экзамен в гимназии, долго плакала в кладовке – пока ее не отыскал отец, только что вернувшийся из столицы и привезший в подарок девочке канарейку. Как внук архитектора чуть не спалил мансарду, когда они с братьями стащили на кухне коробок спичек и решили разжечь костер в устроенном под кроватью «индейском вигваме» – и как одна из внучек подарила бабушке по-детски неумело, но старательно расшитую подушечку для иголок.

Дом провожал своих жильцов и встречал новых, переходил от одних наследников к другим, так что со временем самые дальние родственники разросшейся фамилии стали даже забывать о существовании двух маленьких совок из песчаника, сидящих под карнизом, кованых балконных перил и больших полукруглых окон мансарды с частым мелким переплетом. Но однажды настал год, когда замер Дом – и замер Город, тревожно выжидая, прислушиваясь к чему-то неясному, грозному, опасному. В тот год по центральным улицам постоянно плотными потоками спешили куда-то люди, произносились речи, колыхались над толпой флаги, звучали призывы. Потом взамен голосов заговорили винтовки и пулеметы, по булыжникам городских улиц зацокали копыта кавалерийских отрядов, закрылась маленькая булочная на углу, опустела будка квартального и в довершение уехали из Дома его последние жильцы, в страхе и неизвестности, надеясь в чужом краю обрести новую жизнь, потому что прежняя закончилась навсегда.

В опустевших комнатах мыши напрасно копошились в клочках бумаги в поисках чего-нибудь съестного, и даже пауки почти все ушли из Дома, оставив свои серые от пыли сети сиротливо обвисать по углам. Зима, завершившая то неясное, грозное, опасное, к чему тревожно прислушивался и чего, замерев, ждал Город, выдалась лютой: некому было поддерживать огонь в брошенной котельной, полопались трубы парового отопления, и Дом заледенел изнутри. Мертвой пеленой покрыл иней его окна, промерзли скрипучие половицы, на чердаке завывали сквозняки, пробиравшиеся через маленькое оконце под коньком, где когда-то так любил сиживать хозяйственный домовой.

Весной, когда в запущенных, задавленных сорняками палисадниках вновь расцвела одичавшая сирень, на улице стали появляться люди. Мелькали кожанки, звезды, зачитывались какие-то распоряжения, циркуляры, указания, направления. Выстроившиеся вдоль булыжной мостовой здания, которым посчастливилось пережить зиму и устоять, удивленно переглядывались. Во многих не осталось старых жильцов – или съехали, или сгинули – и вот взамен них стали появляться новые, сразу не понравившиеся ни маленьким совкам под карнизом крыши, ни самому Дому.

Слишком уж походили они на дикую варварскую орду, захлестнувшую Город: говорили на своем, совершенно непонятном жаргоне, никогда не снимали в прихожей уличной обуви, заваливались прямо на кровати и диваны в грязных калошах и сапогах, курили, оставляя подпалины от дешевых вонючих сигарет на когда-то красивых узорчатых обоях. То и дело на улице из-за небрежного обращения с керосинками случались пожары, иной раз вспыхивала пьяная драка, бывало, что и с поножовщиной. Кварталы, где когда-то селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники, превратились в трущобы, вобравшие в себя потоки отребья всех мастей. Людское море словно захлестнуло старые тихие улочки, всюду ютились по нескольку семей, в самом доме «У двух сов», теперь получившем просто порядковый номер, жили сразу шестьдесят человек, тесно распиханных по свободным углам – а пришельцы все прибывали и прибывали.

Так продолжалось лет десять, пока странная эта волна не пошла на спад. Улица к тому времени изменилась: пропали маленькие огороженные палисадники, взамен них устроили общую аллею из молоденьких каштанов. Дома кое-как подлатали и отремонтировали, да и жильцы успели несколько раз смениться: дикая гомонящая орда исчезла, будто туманный морок с болот, а на ее место в коммуналки въехали рабочие и служащие. В бывшем кабинете архитектора теперь жил слесарь с механического завода с миниатюрной, тихой и хозяйственной женой, да двумя сыновьями, только-только поступившими в начальную школу. Гостиную, хозяйскую спальню и примыкавший к ней будуар занял какой-то важный то ли завмаг, то ли завсклад. В одной из комнат мансарды обитала молодая семья, в другой – старушка-библиотекарь с дочкой, студенткой медицинского института. Комнаты прислуги отошли сапожнику с многочисленным семейством, державшему мастерскую тут же, в подвальном этаже дома, и дворнику, который среди прочего следил, чтобы отопление исправно работало даже в самый лютый мороз.

* * *

Дом постепенно свыкся с новыми людьми и уже не пакостил им исподтишка хлопаньем дверей и окон, скрипом половиц и ночными шорохами. Конечно, теперь никто не подавал в библиотеку чай с корицей и не забывал на подоконнике мандариновые корочки, но в комнатах снова стало тепло и уютно, снова зазвучали спокойные голоса, зазвенел детский смех. На смену газовым фонарям и керосинкам пришли электрические лампы под широкими зелеными абажурами, на чердаке новые жильцы устроили голубятню, и лишь изредка Дом, дремлющий на солнышке и грезивший о прошлом, с интересом присматривался к своим обитателям – когда кто-нибудь из них словом или поступком повторял вдруг прежних хозяев.

Жизнь снова пошла своим чередом, хотя взамен квартального по улицам теперь ходили милиционеры, на месте прежней булочной помещался магазин под вывеской «Продукты», а в церкви, где с колокольни давно сняли колокола, располагался склад швейной фабрики. Дом опять провожал прежних жильцов, встречал новых, запоминал маленькие радости и печали, достижения и неудачи. Наблюдал, как сыновья слесаря, все свободное время проводившие в маленькой голубятне на чердаке, мастерили модели самолетов и мечтали о небе – и как в старших классах бросив школу, они стали курсантами сперва аэроклуба, а потом и летного училища. Как всегда серьезная, сосредоточенная на учебе дочь библиотекаря получила красный диплом и уехала далеко на восток, на самый край большой страны, чтобы спустя годы вернуться во вновь ставший линией фронта родной Город начальником военно-санитарного поезда. Как подбирал первые незатейливые мелодии на вырезанной дедом дудочке один из младших сыновей сапожника – ему, потерявшемуся в эвакуацию и лишь через много лет после войны вновь отыскавшему родных, суждено было стать знаменитым композитором.

* * *

Дом не любил вспоминать военные годы: всякий раз жалобно поскрипывал половицами, заходился мелкой дрожью, так что тихонько начинали дребезжать оконные стекла, будто по улице проехал тяжелый грузовик. Город, ставший на два долгих года полем боя, горел, не переставая, даже тогда, когда здесь, казалось, нечему было гореть. От взрывов бомб и снарядов снова и снова вставала на дыбы перепаханная земля, рушились последние обломки стен, исчезали в месиве раскрошенного кирпича, балок, черепицы и железа старые улицы и переулки. Две бомбы упали совсем рядом: одна весной смела соседний домишко, оставив вместо него только глубокую опаленную воронку; вторая летом разворотила проезжую часть прямо перед парадной дверью, вышибив оконные рамы, сорвав с балкона кованые решетки, выкорчевав каштаны и срезав осколками хвост у одной из каменных совок. Дом, конечно, не знал, что вражеский самолет, сбросивший ту бомбу, на окраине города был сбит нашим истребителем, и что за штурвалом его сидел один из сыновей слесаря, когда-то жившего с семьей в бывшем хозяйском кабинете.

Город долго зализывал оставленные войной раны, хотя даже десятилетия спустя шрамы эти можно было отыскать в лабиринтах старых улочек. Сразу после того, как покатилась на запад линия фронта, здесь начали на скорую руку восстанавливать разрушенные дома, снова ютясь по нескольку семей в одном углу – лишь бы пережить холодную и голодную зиму. Потом война закончилась, и люди, вернувшиеся в Город, снова вдохнули жизнь в то, что легло мертвыми грудами кирпича, балок, черепицы и железа. Год за годом кварталы, где когда-то селились мастеровые, приказчики, младшие гарнизонные офицеры и мелкие лавочники, поднимались из руин. Дом «У двух сов» уцелел лучше многих – здесь остались стоять три из четырех внешних стен (тыльная частично обвалилась после особенного сильного пожара), сохранилась парадная лестница и даже остатки крыши. Взамен сгоревших перекрытий устроили новые, заменили выбитые взрывами окна и двери, на трех этажах и в мансарде старой коммуналки обустроили семь отдельных квартир – и только побитые пулями и осколками совки под карнизом остались нетронутыми.

Из прежних, довоенных жильцов в Дом не вернулся никто, на их место пришли другие. Вновь на длинную нитку прожитых лет время стало нанизывать жемчужины отдельных дней – светлых, темных, веселых, грустных, обычных. Постаревший, но все такой же крепкий и основательный, Дом наблюдал, как растет и меняется Город, иногда ворчал на чересчур много о себе воображающие новостройки, обосновавшиеся по-соседству, и больше всего любил детей. Им Дом рассказывал истории из прошлого, убаюкивал и дарил хорошие сны, делился своими маленькими сокровищами, которые оставили когда-то прежние жильцы: то отыщется на чердаке оловянный солдатик в мундире царской армии, то в саду откопают ржавую коробку из-под чая, с заботливо припрятанными в ней цветными стеклянными шариками.

* * *

Дом дремал на апрельском солнышке, когда из остановившейся у подъезда машины стали выгружать и носить в квартиру в мансарде вещи. Совки внимательно смотрели из-под карниза на плечистых грузчиков, которыми руководил молодой мужчина, сам то и дело подхватывавший из кузова какую-нибудь коробку с вещами. Грузовик целый день уезжал и возвращался, пока не перевез все имущество нового жильца – а под вечер удивленный Дом почуял, как в мансарде запахло чаем с корицей.

Человек, приготовивший чай, устроился на широком подоконнике полукруглого окна с частым мелким переплетом, распахнутого в теплый весенний вечер, и глядел на старые кварталы, убегавшие вниз, к невидимой за домами Реке. Дом, до сих пор не жаловавший взрослых, теперь настороженно прислушивался: запах будил в нем воспоминания. Мужчина же, допив чай и оставив окно открытым, отправился спать.

Новый жилец уходил рано и возвращался поздно, но каждое утро и каждый вечер по мансарде плыл знакомый запах чая с корицей, точно такого же, какой когда-то подавали в кабинет архитектору. Иногда мужчина устраивался на подоконнике, с чашкой или трубкой, неспешно пил чай или долго курил, любуясь открывающимся пейзажем. Иной раз он целый вечер просиживал в кресле с какой-нибудь книгой или, включив компьютер, часами что-то писал. Дому было любопытно, он вслушивался в тихий перестук клавиш, всматривался в строчки на экране – и однажды начал сам нашептывать человеку свои истории.

Дни пролетали за днями, весну сменила осень, ее – новая весна, и снова осень, записанных историй становилось все больше, а сам Дом становился все задумчивее. Запах чая с корицей разбередил печаль о прошлом, но оно возвращалось только туманными обрывочными картинками, от которых оставалось мучительное ощущение недосказанности. Днем, когда хозяина не было, в квартире тихо поскрипывали половицы, что-то шуршало внутри стен и на чердаке – старый Дом силился понять, что именно не дает ему покоя, и однажды все-таки понял: человек был одинок.

Это была их третья весна, и вскоре прежняя задумчивость Дома словно передалась человеку. Мужчина теперь все реже устраивался в кресле или на подоконнике, вместо этого беспокойно расхаживая из угла в угол. Истории оставались недописанными, чай – недопитым, книги – заброшенными. Апрель перевалил за середину, когда жилец из мансарды стал все позже возвращаться домой, пропадая где-то в опускавшихся на Город сумерках, а, возвращаясь, снова расхаживал из угла в угол, разжигал трубку, бросал ее недокуренной и укладывался спать, чтобы беспокойно ворочаться в постели до глубокой ночи. В самом начале мая мужчина и вовсе уехал куда-то на целую неделю, так что Дом даже встревожился, не переборщил ли он и не надумал ли хозяин перебраться в новое место. Но нет: когда на улице покрылись белыми свечками цветов немногие уцелевшие могучие, без малого вековые, каштаны, мужчина вернулся, и вместе с ним в квартиру в мансарде вошла женщина.

Человек беседовал с гостьей, готовил для нее чай, усадив в свое любимое кресло, а Дом настороженно выжидал. Одобрительно отметил, как женщина аккуратно разулась на коврике у входной двери; как внимательно разглядывала корешки выстроившихся на полках книг и развешанные по стенам гравюры; а главное – как долго стояла у окна, всматриваясь в укутанные сумерками старые городские кварталы. Насмешливо скрипнул половицей, когда мужчина отправился провожать гостью. И хотя не признался бы в этом даже себе, но едва захлопнулась за ними парадная дверь, с нетерпением стал ждать, вернется ли женщина снова, принюхиваясь к тонким ноткам французских духов, оставшихся после нее в мансарде.

Гостья вернулась. Они приходила все чаще и чаще, а осенью, когда на тротуар с шуршанием слетали желто-коричневые пятипалые листочки и падали колючие шарики созревших каштанов, однажды пришла – и осталась. Довольный Дом наблюдал, как холостяцкая квартира в мансарде неуловимо меняется, становится уютнее под чуткой женской рукой. Мужчина снова принялся за недописанные истории, будто найдя потерянное в конце зимы вдохновение, и еще до того, как октябрь серой пеленой моросящего дождя завесил пейзаж за окном, хозяин мансарды отослал свою рукопись в издательство.

* * *

Снежные хлопья бесшумно падали на кованые завитушки балконных перил и ажурных опор козырька над парадной дверью, из больших полукруглых окон мансарды с частым мелким переплетом в зимний вечер пробивались теплые желтые лучи света. На широком подоконнике устроилась молодая женщина, задумчиво глядя на снегопад и время от времени делая глоток из чашки с ароматным липовым чаем. Заскрипели половицы, щелкнул замок входной двери – мужчина, с ног до головы в снегу, улыбающийся и пахнущий морозом, показался на пороге.

- Прости, на почте такая очередь, все спешат до праздников успеть, – он торопливо разулся, поставил на стул рюкзак, а на стол положил пластиковый конверт для бандеролей, который тут же в нетерпении стал вскрывать кухонным ножом.
- Ты похож на ребенка с подарком, – слабо улыбнулась она. – Целый год ждал, неужели десять минут что-то поменяли бы? У тебя все пальто в снегу, разденься.
- Сейчас, сейчас, – мужчина извлек из пакета картонный коробок, открыл его, достал обернутую в пузырчатую пленку книгу и протянул ее женщине. – Взгляни!
На первой странице его первой книги, там, где авторы обычно помещают эпиграфы или посвящения, издательство – по настоянию молодого писателя – отпечатало одну-единственную короткую строчку: «Любимая, выходи за меня».

Женщина радостно вскрикнула, прикрыла рот рукой и перевела взгляд на мужчину. Улыбающийся, мокрый от растаявшего снега, он с легкой растерянностью смотрел, как в глазах ее появились слезы, и выдохнул с облегчением на тихое:
- Да!
Заулыбался еще шире, обнял ее и, целуя, произнес:
- Мне хотелось придумать для тебя самый лучший новогодний подарок. Удалось?
Она легонько поцеловала его в ответ и мягко отстранилась.
- Удалось. Только… - женщина замялась, затем, словно решившись, быстро произнесла: - У меня для тебя тоже подарок.
- Да. Твой ответ! – мужчина рассмеялся, но, видя, как глаза ее вновь наполняются слезами, резко посерьезнел: - Что случилось?
- Ты будешь папой.

Снежные хлопья бесшумно падали на кованые завитушки балконных перил и ажурных опор козырька над парадной дверью, из больших полукруглых окон мансарды с частым мелким переплетом в зимний вечер пробивались теплые желтые лучи света. На широком подоконнике сидели, обнявшись, двое: женщина в полудреме склонила голову на плечо своего мужчины, он гладил ее волосы, и на губах у обоих блуждала легкая счастливая улыбка. Дремал под снегопадом старый Дом, дремали каменные совки под карнизом крыши, а по всем квартирам, лестницам и холлу плыл смолистый, ни с чем не сравнимый дух рождественской ели – и мандаринов.

@настроение: Задумчивое