Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
03:18 

«Когда стреляешь в упор...»

Comte le Chat
Главное - не научиться читать. Гораздо важнее научиться сомневаться в прочитанном (с)
Солнце. Жара. От раскалённого добела песка, от белых глинобитных стен, от потрескавшейся земли и неподвижных в этом мареве пальм идёт кругом голова, болят глаза и в горле постоянный комок. Песок везде – в одежде, в волосах, внутри сумок и даже на резьбе фляжки. Как туда-то он просачивается?!
Эта деревушка брошена уже давно. Мы знали это, когда шли к ней, и надеялись, что сможем проскочить. Не вышло. Сначала была растерянность, даже страх. Теперь уже не осталось ничего – тупая механичность. Взвод уходит в пески, и с ним исчезает самое дорогое. Полковник ждёт дочку – и её везут к нему. А пять обречённых остаются прикрывать отход остальных.
Viva la France! Трёхцветное знамя и форма легионера. Проклятая пустыня и полгода службы – или больше? Про время здесь быстро забываешь. Постепенно начинает казаться, что всегда был здесь, между плавленым золотом песка и пронзительной синевой неба. Зелень, вода, города – всё миф, всё только сон. Реальность лишь песок и солнце, как два отражения друг друга.
Мы укрылись за какими-то ящиками на центральной площади. Приволокли две громоздких телеги, обложились рухлядью со всех сторон – хоть какая-то защита. Ждали недолго – чёртовы махди вылезли из-за дюн, как клоун из коробочки. Прыг – и щелкунчик уже перед тобой. С карабином поперёк седла и хищным изгибом клинка в руке.
Благо, карабинов у них меньше. Какое-то время держим нападающих за окраиной деревни, постреливаем редко – приходится экономить патроны, которых и так в обрез. Марио у нас лучший стрелок – целится не спеша, положив карабин на тюк, вываживая цель, словно рыбку на крючке. Потому сухой треск – тррак – и кочевник летит в песок, выбитый из седла.
Тах. Тах. Бах. Мы стреляем не так удачно. Ещё двое падают, но один почти тут же вскакивает. Отряд рассеивается и спешивается где-то за этими убогими городушками. Боятся. Они не знают, сколько нас, и куда пошли остальные. Они могут обойти деревню, но опасаются, что мы окажемся в тылу.
- Нам бы пулемёт... – сквозь зубы бормочет друг, передёргивая затвор.
Нас всего пятеро. Два русских, итальянец, британец и немец. Сколько сможем тут продержаться? Недолго. Пленных махди не берут. На самом дне, в патронташе – последний патрон. Для себя.
Они снова показываются между домами. Начинается перестрелка. Пули сухо щёлкают по стволам пальм, срезают жухлые ветви у нас над головами. Мы отвечаем не спеша – как огрызается загнанный собаками волк, которому больше некуда бежать и который готовится продать подороже свою шкуру. Жара. Горячий металл карабина под руками. Стреляные гильзы падают на песок. Щёлкает затвор. Клац-клак. На руках остаётся ружейная смазка, лицо чернеет от пороховой копоти. Клац-клак. Тах. Клац-клак. Тах. Тах.
Гюнтер хрипит и оседает на землю. На губах кровь, на разорванном пулей горле кровь. Форменная гимнастёрка быстро темнеет, впитывая её и становясь грязно-бурой. Марио с искажённым лицом – полуулыбка, полуоскал – закрывает ему глаза. На ум приходят мерзкие мыслишки – «у нас стало чуть больше патронов...»
Дым от стрельбы висит над площадью – нет ветерка, чтобы снести его. Махди снова отходят, оставив пять или шесть человек убитых. Неплохо. Отвинчиваю крышку фляжки и допиваю остатки воды – что толку её экономить. В висках отдаются удары сердца – тяжёлые, словно в груди что-то сбилось с ритма. Перед глазами муть.
И среди этой мути вдруг проступает её лицо. Протянуть руку – и можно коснуться нежной кожи, ощутить тугую мягкую массу волос. Потянуться к губам. От наваждения хочется взвыть. Она никогда не была моей, не была, и не стала бы. Она дочь полковника, и только случайно оказалась посреди этой проклятой пустыни. А я наёмник, которому платят за работу. Можно было бы ещё долго жить, оставив здесь пятерых других, с кем делил казарму и нехитрую закусь. Глоток коньяка и кофе у костра. Можно было жить – и тебе, и твоему другу. И Марио, которого дома ждут жена, трое детишек и оливковое дерево. Гюнтеру с его студенческими сутулыми плечами и неоконченным университетом. Марку с его вечной чопорностью и неизменной фотографией родителей и сестры в нагрудном кармане.
За домишками вой, стая шакалов снова идёт на приступ. Чувствую, последний. Поднимаемся во весь рост и палим не слишком-то прицеливаясь, в толпу несущихся, озверевших от запаха крови бестий. И сами становимся такими же. Пятьдесят метров, сорок, двадцать – уже можно различить лица; десять – видно цвет глаз и оскал зубов на смуглых лицах. Судорожно передёргиваю затвор, вгоняя один из последних патронов, сбивая в кровь пальцы и ногти об металл, вскидываю карабин. Три метра – бородатое лицо, перекошенное яростью. Бешеные глаза. Никогда не видел их так близко. Вдруг становится страшно. Убить в упор...
Сабля взлетает. В последний момент стреляю, упёршись стволом в грудь араба. Убитого отшвыривает выстрелом, он опрокидывается навзничь. Удар тяжёлого клинка вскользь приходится по голове. Размахиваюсь и напоследок успеваю впечатать приклад в затылок второго махди, замахивающегося на сцепившегося с третьим друга. Противный хруст и мелкие брызги. Слышу ещё чей-то крик и медленно сползаю вдоль тюков. По лицу бежит кровь, заливая глаза. В красном тумане вижу новое перекошенное лицо, вдруг оно исчезает. Спасибо, друг... Пытаюсь вытереть кровь, смахнуть вдруг накатившую темноту. Где-то на периферии ощущений слышу звонкий рожок улан...
Из темноты напоследок ещё раз выступает её лицо...

@настроение: Сны и воспоминания

URL
Комментарии
2007-01-14 в 02:13 

:) Всё-таки мелькнуло воспоминание о "***".
Определённо этот рассказ лучше...

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Записки профессора Мориарти

главная